его вещи, – неожиданно добавила девушка. – Может, что-то будет полезно.

Она вернулась в комнату и вынесла небольшой узелок.

– Благодарю вас, – произнес он, глядя ей прямо в глаза.

– Надеюсь, вы узнаете, зачем он это делал, – тихо сказала на прощание.

Выйдя от Елизаветы Танаки, Матвей развязал узелок. Среди личных вещей лежала записная книжка с кожаным переплетом, потертая по краям. На обложке не было никаких надписей, только едва заметный оттиск круглой печати, который угадывался под определенным углом. Матвей раскрыл книжку, и перед ним появились плотные страницы, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

На первых страницах шли краткие записи на японском. Многие были сделаны карандашом, что позволяло легко стирать написанное. Дальше, на следующих страницах, появились строки, написанные латиницей и шифрованными символами, некоторые – на немецком языке. Не получи он телеграмму от Сенеко, долго бы ему пришлось ломать голову над этим. Но после убийства он расшифровал послание своего наставника: «Като немецкий шпион. Будьте осторожны. Не доверяйте ему».

Карелин обратил внимание на одну странную деталь: на некоторых страницах были вклеены небольшие кусочки бумаги с символами и знаками, похожими на китайские.

В середине книжки был маленький кармашек, сшитый вручную. Матвей аккуратно вынул его содержимое: небольшой листок, свернутый вчетверо, с указанием координат и времени.

На последних страницах были эскизы, сделанные наспех. Несколько схем, похоже, складских помещений, дорожные маршруты и контуры зданий с подписанными окнами и дверями. На одной из страниц было написано по-русски: «Пекин – Париж». Затем мелко: «Потребовал много. Ищу решение».

Карелин задержался на этих словах. Его мысли перенеслись к отцовской тетради с записями о предателе-британце, сорвавшем важную операцию. Сейчас Матвей, как и отец, пытался найти ключ к разгадке в бессвязных заметках и шифрах.

Матвей пристально посмотрел на книжку в руках, словно сравнивая ее с бильярдной партией. Здесь тоже был противник – настоящий игрок, не горячий и не безрассудный, а терпеливый и хитрый. Он рисковал, но с холодным расчетом.

Матвей глубоко вздохнул. Нужно было отыграться.

– Кто ты, Като? – пробормотал он, глядя на схему складов. – И кто стоит за тобой?

Он убрал книжку в карман и, еще раз оглянувшись на дом Елизаветы, направился в управление. Впереди был долгий день.

Глава 12

Гостиница Николая Егоровича Баткова встречала утро тихо и степенно, как и подобает уважаемому заведению. Фасад, выкрашенный в светло-желтый цвет, поблескивал на солнце. Резные ставни, украшенные замысловатым орнаментом, были распахнуты, впуская свежий утренний воздух. Над входом висела вычурная вывеска с позолотой, обещающая «лучшие удобства для почтенных господ».

В столовой пахло свежезаваренным чаем и только что испеченными булочками. На длинном буфете стояли фарфоровые чайники, блюда с пирамидками колотого сахара и вазочки с густым малиновым вареньем. Рядом – серебряные подносы с тонкими ломтиками ветчины, сыром и свежими огурцами. В центре зала на круглом столе красовалась корзина с горячими булками и румяными ватрушками, прикрытыми вышитым льняным полотенцем.

Особо взыскательным гостям предлагались копченая рыба и несколько видов солений, а также рассыпчатая гречневая каша со сливочным маслом. Официанты в накрахмаленных передниках двигались бесшумно, наполняя чашки и подкладывая угощения. Но почтенные гости предпочитали всему этому гастрономическому изобилию беседу. Солье, едва пригубив чай, обвел взглядом собравшихся, прежде чем заговорить.

– Чудесный завтрак, господа, – начал он, больше для поддержания светской беседы, чем в искреннем восхищении. – Ваша русская кухня – это… как вы говорите, «душа на столе»?

Бушмаков, до этого задумчиво ковырявший вилкой гречневую кашу, оживился:

– Душа, душа… А вы попробуйте еще вот эту ветчину. Николай Егорович лично отбирает лучшие окорока, в этом весь секрет.

– Город, правда, кажется немного… скромным.

– Скромным? – переспросил Бушмаков, щедро намазывая масло на хлеб. – Вы что же, новостей не слышали? У нас тут жизнь бурлит, страсти такие, что Парижу и не снились!

Кениг, аккуратно подвинув чашку с кофе, взглянул на Бушмакова.

– Бурлит, может, только в вашей сфере, – сухо заметил он, разрезая тост с почти математической точностью. – На железной дороге все идет ровно, как по рельсам. Да и происшествия, надеюсь, нас больше не потревожат.

– У вас все по линейке да чертежам! – фыркнул Тюфяев, небрежно размазывая кашу по тарелке. – А у меня вот по-своему: ночью, знаете ли, спал! И пропустил все самое интересное! Убийство! А теперь хоть стой, хоть падай – никакого материала!

– Не обижайтесь на него, – с улыбкой вставил Бушмаков, кивая на журналиста. – У него работа такая: что-то копать, кого-то раскапывать.

Солье, лениво наблюдавший за разговором, медленно поднял руку, словно собираясь привлечь внимание к чему-то важному, и заговорил с легкой задумчивой улыбкой:

– Знаете, господа, иногда кажется, что сама жизнь любит играть с нами в свои странные игры. Вот возьмем хотя бы меня. Потерял багаж, застрял в этом… очаровательном месте, не успел встретиться с Григорием Михайловичем в Кяхте. И что же? Оказался в гуще таких событий, что поневоле задумаешься о случайностях.

Кениг недовольно поморщился, а Бушмаков громко засмеялся, откладывая вилку и вытирая руки салфеткой.

– Да уж, месье Солье, – сказал он с улыбкой, в которой скрывались одновременно одобрение и легкая ирония. – У нас тут не жизнь, а самый настоящий театр. Но, знаете, роли у каждого свои. Вот взять хотя бы меня. Я, конечно, в главной роли – Кнуров из «Бесприданницы». Все думаю, как бы выгодней провернуть дело, да не забыть о закусках.

Он повернулся к Тюфяеву, указав на него с видимым удовольствием:

– А вы, сударь, – такой себе Нил из «На дне». Все порываетесь искать правду в грязи и не боитесь испачкаться. Наш достопочтенный инженер Кениг – это, несомненно, барон из «Смерти Павла I». Он уверен, что без четких чертежей и порядка ни один мост не устоит. Ну а вы, месье Солье, – герой какой-нибудь французской мелодрамы. За улыбкой на публику скрываете не иначе как целый чемодан секретов и парочку чужих грехов.

Бушмаков сделал паузу, обвел всех взглядом и, смеясь, добавил:

– Да, господа, наш Верхнеудинск мог бы стать сценой для целой антрепризы!

– Действительно напоминает тщательно срежиссированную театральную постановку, – заметил Тюфяев, обводя край стакана кончиком пальца. – Шпионы, убийство, гонки… настоящая смесь трагедии и фарса в угоду публике, требующей зрелищ!

Кениг, который до этого молчал, поправил манжеты:

– Осталось только узнать, кого позвали в постановщики.

Дверь кабинета приоткрылась, и в зал вошел Шеккер. Он остановился у двери, провел рукой по лбу, будто пытаясь стереть с него тяготы ночи, и оглядел присутствующих.

– Ну, господа, вы, конечно, уже слышали. Като… – пробормотал он с ноткой раздражения. – Одни неприятности. Весь штат теперь на допросе.

– Да уж, Владимир