class="p">Я касаюсь кончиками пальцев стекла, придвигаюсь ближе, словно хочу почувствовать его кожу.

– Лукас… – шепчу я.

Он отступает, и я тоже. Моя семья стояла здесь и смотрела друг на друга и на меня, как я сейчас смотрю на него. Все это время я думала, что одна, но, возможно, это было не так. Это неправильно.

Но, может, теперь я понимаю, почему Хоук и Дилан держали это в секрете. В этом есть сила. В том, чтобы быть прямо у всех под носом.

Они боялись, что я все испорчу.

Я разблокирую телефон и звоню.

Телефон Лукаса звонит неподалеку, он смотрит на экран и сразу отвечает.

– Куинн? – в его голосе слышится паника, и я вижу, как он хмурит брови от беспокойства. – Ты в порядке?

Что я делаю? Зачем я ему позвонила?

Но я знаю зачем. Мне нужно было увидеть, как он выглядит, когда остается один и думает обо мне.

Я не могу выйти, пока он не уйдет. Не думаю, что хочу, чтобы Мэдок, Джаред или Джекс пока знали об этом убежище, а он бы им рассказал.

– Да, – отвечаю я, стараясь говорить тише, на случай если он услышит меня через зеркало. – Я в порядке.

– Где ты?

– Я в безопасности.

Он хмурит брови, его челюсть напрягается.

– Где ты?

Тон жестче, подозрительнее.

Думает, я с тем, с кем не должна быть?

Я улыбаюсь про себя.

– Не хочу говорить.

– Не хочешь говорить?

Он поднимает подбородок, расправляя плечи.

– Скажи, где ты, – приказывает он. – Я за тобой приеду.

Я знаю, что произойдет, если он заедет за мной. Он отвезет меня домой. Я посплю. Затем я встану утром, чтобы провести еще один день, а он уедет из города.

Я еще не готова идти домой.

– Не надо, – легко говорю я. – Мне весело.

Он расхаживает по комнате, то и дело оборачиваясь, и я вижу рельеф его спины под промокшей футболкой. В голове у меня всплывает образ девушки из дневника. Она была похожа на остатки слишком страстной любви. Слишком всепоглощающей.

Звучит совсем нездорово, и я этого хочу.

– Игры были милыми, когда ты была ребенком, – укоряет Лукас.

Но я просто говорю:

– Я играю не в те же игры, что в детстве.

Он останавливается, на мгновение задерживает дыхание, а потом выдыхает. Отворачивается в сторону, и я не вижу его лица, пока он не отодвигает один из моих стульев и не опускается на него.

– Мне это не нравится.

Он говорит усталым голосом. Задыхаясь.

– Куинн? – настаивает он, когда я ничего не отвечаю.

Я изучаю его. Не хочу говорить о семье, о Дубае, об учебе вождению или о том, чтобы держаться подальше от плохих парней. Он говорил со мной, будто я все еще ребенок.

– Что тебе нравится? – спрашиваю я.

Он опускает глаза, грудь вздымается и опускается. Я больше не ребенок, и я не хочу, чтобы он отгораживал меня от своей жизни или приукрашивал. Я хочу говорить.

– Помнишь Аву, свою девушку из колледжа? – спрашиваю я его, но не жду ответа. У него было много девушек, и мне все равно, помнит ли он ее, потому что я помню. – Мэдок с семьей уехали из города, и ты должен был прийти полить цветы и покормить рыбок, но вместо этого привел ее и раздел догола в бассейне моего брата.

Я прижимаюсь к зеркалу, отрывая от него взгляд только чтобы моргнуть.

– Я увидела, как ты проезжал мимо, и приготовила тебе пиццу, – объясняю я. – Я доехала на велосипеде, чтобы ты мог забрать ее в общежитие.

Его взгляд прикован к столу, тело едва движется. Он так и не узнал, что я их видела. Никто не знал. Не то чтобы секс был для меня секретом, даже в том возрасте. Я заставала Джекса и Джульетту в винном погребе Мэдока. Джаред вечно лапал Тэйт, а Мэдок ничего не скрывал, хвастаясь, что практика – лучшая часть деторождения.

Однако, как только я увидела, что происходит, я пулей вылетела оттуда и обрадовалась, только когда они расстались.

Пока не появилась следующая.

– Мальчикам достается все веселье, да? – бросаю я вызов.

Легкая улыбка наконец трогает его губы, пока он выдергивает маленький цветок из вазы на столе.

– Думаю, Аве было весело.

Придурок.

– И сколько ей было? – возражаю я. – Примерно столько же, сколько мне сейчас?

Может, даже на год или два меньше?

Я прищуриваюсь.

– Что ты с ней делал той ночью?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – резко говорит он. – Я знаю, что ты готова к чувствам. И это нормально.

– Откуда ты знаешь, что я еще не чувствовала?

Он приподнимает бровь.

– Чувствовала?

Улыбка трогает мои губы.

– Мне двадцать один.

Он сжимает кулак, раздавливая цветок.

Я смеюсь про себя.

О, мне нравится наблюдать за людьми. Они не всегда говорят, кто они такие, но показывают это.

С чего он взял, что я девственница? Я училась в католическом университете, где было полно людей, которые до этого учились в католических школах. Когда секс – такая запретная тема, его притягательность и таинственность только усиливают сексуальную одержимость, когда люди уезжают из дома.

Ну, я девственница, но с его стороны было опрометчиво предположить, что я не провела ни одной безрассудной ночи в школе.

– Я влюблюсь здесь в кого–нибудь, – говорю я ему.

– Это будет не один из них.

– Как будто ты планировал жениться на Аве, когда занимался с ней сексом, – пытаюсь рассуждать я. – Почему я не могу…

– Потому что ты значишь больше, чем она!

Я замираю, слова замирают на губах. Что он сказал?

Как будто бенгальские огни вспыхивают у меня под кожей, на груди и на руках.

Он закрывает глаза, а я боюсь пошевелиться. Заговорить.

– Я не это имел в виду, – шепчет он. – Конечно, она что–то значила.

Но я значу больше? Я все еще что–то значу для него?

Его кадык дергается.

– Куинн, я мало что помню из детства, но тебя помню, – объясняет он. – Я вырос, зная, что значит заботиться о девочке – чьей–то сестре, чьей–то дочери. Это сделало меня лучше.

Его рот открывается, затем закрывается, глаза выглядят растерянными.