для бега. Почему–то я чувствую себя безопаснее в темноте на улице, чем здесь, и спешу выскочить наружу и запереть за собой дверь, прежде чем выбежать из переулка.

Засовываю телефон в карман, вставляю наушники и включаю плейлист. Играет одна из любимых песен моей мамы, «Cradle of Love».

Я бегу, поворачиваю направо на Хай–стрит, затем еще раз направо, в тот же район, где бегала пару ночей назад. Пробегаю мимо бассейна и двора мистера Зеллерса, бегу по Фолл–Эвей–лейн и вокруг школы как раз в тот момент, когда молния вспыхивает в небе. Понимаю, что сделала круг, приведший меня обратно на Пайн–стрит и к «Астрофизике». Я не захожу туда. Бросаю взгляд, стараясь в эти крошечные мгновения не выглядеть так, будто ищу его машину, но отворачиваюсь, прежде чем успеваю понять, там он или нет. Он перешел черту сегодня утром, и я не позволю ему отделаться, как моим братьям.

Я продолжаю подниматься по Хилл–стрит, мимо Финч, и поворачиваю направо на Лейк, в менее оживленный район.

И там немного темнее.

Свет из окон домов падает на дворы, и я вижу детей, которые жарят зефир на костре, и взрослых с напитками в руках.

Такой хороший город. Такой приятный образ жизни.

Наверное, я должна так думать.

Но все, о чем я могу думать, – это Джаред, Мэдок и Джекс. Они жили здесь и выросли в хороших домах, но не всегда в них жили хорошие люди. Мой отец был богат, молод и самонадеян, когда женился на своей первой жене.

А моя мама топила свою боль в бутылке за бутылкой.

Я не должна была этого знать, но она позаботилась о том, чтобы я точно знала, чего ей стоили ее ошибки.

Она написала мемуары и подсунула мне копию много лет назад. Она хотела, чтобы я училась на ее ошибках.

Все они так боятся ошибок, так почему же я умираю от желания совершить одну? Мне бы хотелось иметь секрет, который они все не одобрят, потому что я устала быть тихой. Никто не слышит, как бьется мое сердце, и я в том числе.

Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что бегу, не замечая, как позади меня уже с полминуты урчит двигатель.

Оглядываюсь назад и вижу приближающуюся темную машину. Они знают, что их фары не горят?

Я бегу по гравийной дороге, а не по шоссе, но все равно немного притормаживаю, чтобы машина могла спокойно проехать.

Проходит несколько секунд, потом тридцать, и я снова оглядываюсь, но машина все еще там. Медленно едет по пустой дороге, за рулем – одинокая фигура.

Я дышу чаще, во рту пересохло. Вынимаю наушники и резко сворачиваю направо, обратно в более освещенную часть города.

Я бегу по тротуару, ноги горят, а машина сзади набирает скорость.

Черт. Оглядываюсь, снова вижу ее. Она что, преследует меня?

Бегу, резко сворачиваю направо на Пайн, в сторону «Астрофизики». Это единственное место, которое как я знаю, работает круглосуточно.

Я бегу вперед, добегаю до спортзала и останавливаюсь, глядя, как машина медленно едет по дороге, на которую я свернула. Она проезжает мимо меня, и я смотрю в окно, но оно тонировано настолько, что я вижу только силуэт водителя. Больше в машине никого нет.

Старая черная двухдверная машина. Я вижу марку на заднем бампере, и мне не нужно читать надпись, чтобы узнать шрифт. Братья проверяли меня на знания во время каждой семейной поездки.

«Додж». Это старый черный «Додж». Может, модель 70–х.

Он сворачивает направо на углу, направляясь обратно на Хилл–стрит, а я перебегаю еще через один квартал, пока не добираюсь до своей пекарни. Мне правда не хочется оставаться одной – надо было просто пойти в спортзал, – но я не могу заставить себя позвать на помощь братьев. Я бы потом себе этого не простила.

А что, если бы я жила в городе, где у меня не было бы семьи? Или оказалась бы в ситуации, когда мне некому помочь? Я должна справляться сама.

Я бегу по переулку, отпираю дверь магазина, каждые две секунды оборачиваясь, чтобы проверить, не едет ли за мной машина, и ныряю внутрь. Поворачиваю ключ в замке.

Прохожу через кухню, через дверь в торговый зал, выглядываю в окно в поисках признаков того, что за мной следили.

Что это, черт возьми, было?

Я тяжело дышу, чувствуя, будто баскетбольный мяч прыгает внутри груди. Что бы я делала, если бы кто–то загнал меня в угол?

Воздух врывается и вырывается из легких, пока наконец каждая мышца, отвечающая за дыхание, не устает поддерживать темп, и я заставляю себя замедлиться.

Не думаю, что мне стоит ехать домой на велосипеде. Слишком далеко. Могла бы попробовать вызвать Uber, но в этом городе их мало. В основном работают по выходным.

Черт. Жаль, у меня нет электровелосипеда. Джекс предлагал его на прошлое Рождество, когда думал, что мне подарить, но я отказалась. Они такие дорогие.

Проклятье.

Могла бы переночевать в кровати Дилан, раз она в лагере. Дом ее родителей всего в квартале отсюда. Уверена, Джаред был бы рад узнать, что я в безопасности за его запертой дверью.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти – рвануть к его дому, – но поднимаю глаза и замираю на месте.

Крик застревает в горле, пока я смотрю на стену в своем магазине. Над головой гремит гром.

Зеркало… Оно открыто.

Глава 6. Куинн

Капли дождя стучат по окнам, как дротики, и я вздрагиваю, выныривая из транса.

– Какого черта… – выдыхаю я, уставившись на настенное зеркало, которое распахнулось, как настоящая дверь.

Хлопаю себя по ноге, нащупывая телефон. Быстро достаю его из кармана.

Между этим и сценой со старым «Доджем» я не могу отдышаться.

Разблокирую экран, размышляя. Джаред? Джекс? Могла бы позвонить им. Они ближе.

Но они среагируют слишком бурно. Должен быть вариант получше.

Дилан? Кто–то из племянников?

Но я пролистываю телефон, задерживаясь на имени Лукаса.

Он бы пришел. Немедленно.

Пытаюсь отогнать закрадывающееся в голову подозрение, что это просто повод с ним увидеться, но дело не в этом. Я… я просто не хочу ни о чем просить свою семью. Не успев обдумать, что скажу, я набираю Лукаса. Прижимаю телефон к уху, слышу гудки, но, словно очнувшись, резко отодвигаю его от уха.

– Черт.

Я сбрасываю звонок до того, как он отвечает, хотя он все равно увидит, что я звонила. Мне не нужна его помощь. Не