class="p">– По крайней мере, я так думал, – бормочет он.

У меня нет времени попросить его объяснить, прежде чем он продолжает.

– У меня не было ни братьев, ни сестер, ни кузенов, – говорит он, – но с тобой я научился... подавать пример и заботиться о чьем–то счастье. О ком–то, кто меньше и уязвимее в этом мире. Ты повлияла на меня так, как никто другой не смог бы. – На мгновение он замолкает. – Куинн, иногда людям просто хочется с кем–то пообщаться, не быть в одиночестве и хорошо провести время. Выпустить пар. Ты не такая.

Что он знает? Он больше не знает меня. Почему он не видит меня так, как видит всех остальных? Я не ангел. И не сверхчеловек. Я хочу, чтобы меня трогали и целовали до изнеможения, как и все остальные.

Я не замечаю, что глаза наполняются слезами, пока одна из них не скатывается по щеке. Я вытираю ее.

И почему, черт возьми, он уехал так надолго, если я была для него важна?

– Думаю, что да, – говорю я, и у меня так сдавливает горло, что становится больно. – В том смысле, что я такая же.

Я бы прямо сейчас пошла с ним куда–нибудь, чтобы не быть одной, чтобы мы были только вдвоем, и мне все равно, что он уезжает.

Но он снова спрашивает:

– Где ты?

Он так похож на моих братьев в своем стремлении уберечь меня от плохих парней. Он не хочет больше откровенничать со мной, потому что, если бы он это сделал, я бы открыла это зеркало, вышла из укрытия и попросила его отвезти меня попрактиковаться в вождении сегодня вечером. Только мы вдвоем.

Я вытираю глаза.

– Дома, – лгу я. – Дождь идет. Меня подвезла моя бариста. Пыталась позвонить тебе.

Он смотрит с недоверием.

– Как ты звонишь мне со своего телефона? Мэдок сказал, ты оставила его в пекарне.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Скажи ему обновить приложение.

Он замолкает, выглядя так, будто хочет сказать больше, но затем спрашивает:

– Я увижу тебя завтра? – Потому что он хочет уехать на позитивной ноте, чтобы я его хорошо запомнила.

– Да.

Он кивает.

– Спокойной ночи.

Я вешаю трубку, не отвечая, и жду, пока он уйдет. Наверное, могла бы улизнуть через «Ривертаун» или люк на крыше, но мне нужен мой велосипед. Я рискую столкнуться с ним.

Он встает из–за стола, отодвигает стул, но не уходит. Подойдя к окну, он стоит и смотрит на ночной дождь. Даже отсюда видно, как напряженно он смотрит, скрестив руки на груди. В свете фонаря на тротуаре его лицо озаряется вспышками молний, и я поднимаю телефон, чтобы сделать снимок. Это единственная его фотография, которая принадлежит только мне.

Не уезжай.

Неужели его жизнь там намного лучше, чем у нас?

Но тут мимо проезжает машина, и Лукас опускает руки, резко отходя в сторону, исчезая из виду.

Я замираю. Что это было?

Я смотрю в окно, думая, что увижу тот старый черный «Додж», но замечаю заднюю часть темного внедорожника – кажется, «Трэверс», – проезжающего мимо. Я не узнаю его.

Он знает эту машину?

Выглядит так, будто он от нее прятался.

Звонит его телефон, он смотрит на экран несколько секунд, прежде чем сбросить вызов.

Что происходит?

Он уходит через кухню, захлопывает заднюю дверь, и я жду секунды две, прежде чем отпереть щеколду и выбраться наружу. Закрыв дверь, я бегу через магазин и, заметив его машину у тротуара, врываюсь на кухню, услышав щелчок замка

Я жду, пока не услышу, как его машина заводится у входа в здание, а потом выбегаю в переулок и снова запираю пекарню. Затем я сажусь на свой велосипед и еду за ним.

Может, он едет домой. Или, может, направляется куда–то, и мне нужно увидеть, куда.

Отчаянно желая получить ответы, я доезжаю до конца переулка и выглядываю из–за угла. Вот и его арендованная машина. Он поворачивает направо, как будто едет к дому Мэдока. Или к моему.

Когда он приближается к повороту и вот–вот скроется из виду, я срываюсь с места и еду так быстро, как только могу. Вода хлюпает под шинами, дождь пропитывает волосы, но я встаю и кручу педали быстрее, лишь бы оставаться в поле зрения. Он едет быстрее, проносится мимо поворота к дому Мэдока и моему дому и въезжает в лес.

Деревья нависают с обеих сторон, тьма окружает меня, я оглядываюсь, высматривая ту старую машину с выключенными фарами. И Мэдока, который все еще может искать меня, если Лукас не написал ему, что я дома.

Он продолжает подниматься на холм, исчезая за поворотом, и я стону. Мышцы горят. Электровелосипед был отличной идеей. Почему я отказалась?

Дорога раздваивается, но налево нельзя. Это односторонний выезд на другое шоссе, только для встречного движения. Я сворачиваю направо, продолжая путь, но, достигнув вершины подъема, не вижу его. Ни машин. Ничего на длинном отрезке впереди.

Я оглядываюсь в поисках съездов, затем назад, на случай если он съехал, но его нет.

Куда, черт возьми, он делся? На многие мили вокруг ничего нет.

Но я не могу здесь оставаться и не собираюсь ехать по какой–то темной, пустынной гравийной дороге. Сегодня я стала смелее, но не настолько.

Развернувшись, я направляюсь обратно в город, голова идет кругом. Куда он ехал? Кто был в той машине, которую он узнал? Кто был в той проклятой машине, что следила за мной?

Почему я не сказала ему остаться?

Столько вопросов, но, как обычно, я узнаю ответы последней. Я всегда знаю меньше всех, мне никто не доверяет, когда дело касается веселья. А еще лучше – когда дело касается лидерства.

Есть только одна вещь, которую я хочу больше, чем Лукаса Морроу, – это свободы от него. Свободы от всех, кто меня любит, если честно. От всех, кто думает, что знает меня.

Я оставляю велосипед в переулке за пекарней, снимаю цепочку с замка и направляюсь внутрь. Оказавшись в убежище, я поднимаюсь по винтовой лестнице, надеваю велосипедный замок на ручку и защелку, плотно запирая дверь изнутри.

Одна дверь пройдена, осталось еще две.

Теперь это убежище мое.

Глава 7. Лукас

Я завидую Фэрроу Келли и Ною Ван дер Бергу. Их молодости. Их близости ко всему, что я люблю.

Беспокойство, как кирка, долбило мой разум, и