тебе – когда назвал меня жертвой аборта. Эрик, с которым мы росли в католическом приюте, с которым дрались и ссорились, никогда бы этого не сказал!

Я вздохнула.

– Он тебя обозвал ужасными дискриминирующими словами, мне так стыдно за него. Ты можешь подать в суд и отсудить денег. Или создать петицию, набрать голосов и растоптать его как личность, видео же есть.

– Зачем? – Он снова пожал плечами. – Я жертва аборта, все знали. Школьница спуталась с каким-то гастрольным трубачом, ее родня позорила, то ли сделали аборт, то ли выкидыш был, не знаю. Но меня подкинули на крыльцо. А ей, наверно, сказали, что умер. У нас и погрязнее истории были. Про такие вещи шепотом говорят училки, поварихи, и все знают. В письмах и газетах не пишут, поэтому до вас такое не доходит.

– Тогда откуда ты знаешь?

– А откуда Эрик знает?

– Но Эрик-то живой…

– И ты туда же? – угрожающе произнес Рики и привстал.

– Ладно. – Я примиряюще похлопала его по руке. – Ты жертва аборта, я девочка для битья. Ну и какой у нас выход?

– Выхода нет. От меня ждут, что я стану нарушать правила и будет скандал. От тебя – что попытаешься все уладить и объяснить для прессы, а прессе только того и надо.

Сердце вдруг кольнуло, – похоже, он был прав.

– Ну так сделай не то, что ждут, Рики! Выйди и отыграй концерт старых песен. Я тебе напишу, какие в наше время можно петь, а какие уже нет. В конце споешь «Hand Full of Blood», зал встанет и зажжет огоньки. От тебя ждут скандала, а ты назло – спокойное мероприятие. Тебя все будут хотеть снова.

Рик задумчиво допил свою бутылку, и шкала снова обновилась. Вечная бутылка.

– Тогда это не я буду. Важно собой остаться, а не назло кому-то сделать.

– Так это же твои песни, Рики! Тебя не чужие петь заставляют! Просто спой свои хиты!

Он помолчал.

– Знаешь, за что меня мисс Гувен возненавидела? Она нам каждый день на молитве твердила, что праведники не умрут, а будут вечно отдыхать в Раю. А я спросил, нахера им вечность, если они не работают и не меняются. Отдыхают и сопли жуют, как им жилось раньше, по сути мертвые и есть. Она долго сопела и просто ударила палкой. А в шесть лет палкой больно… Короче, вариантов не вижу, они все просчитали.

– Кто просчитал? «Биофьюжн»?

– Нейросети ваши. Кто тут у вас всем управляет.

– С ума сошел? Мы управляем, люди. Нейросети наши помощники.

– Это они вам сказали?

– Это все знают.

– Да? А кто войны прекратил?

– Нейросети. Ну, помогли найти соглашение…

– Ну вот.

Я замолчала.

– Но ты же сам нейросеть!

– Нет, беби, – усмехнулся Рики, – я свой отдельный подвал под гаражом на лужайке. Я всегда был сам по себе, даже тут. – Он глубоко задумался. – Фак! А ты права, беби! Единственный способ не играть по их правилам – сыграть по правилам. И это будет хорошая шутка, я такое люблю. Спою старые песни, как граммофон. И посмотрю на их лица. Хотели музыкального робота? Нате, богарты. А тебя похвалят, беби, что уговорила меня быть приличным.

– Спасибо. – Я вздохнула. – Для меня это правда очень важно. Хотя мне жаль, что я так и не услышу, что за новые песни у тебя.

– Тебе не понравится.

– А если понравится?

Рики почесал рукой в шевелюре, а затем переставил на мостовую пустые кружки и похлопал ладонью по столику-бочке.

– Умеешь стучать ритм?

– Нет, но мой бывший – перкуссионист…

– Просто делай так: два хлопка, как аплодисменты, – и по бочке. Раз-два – бум! Раз-два – бум! Громче!

– Но люди…

– Да посрать, беби!

Мы сидели друг напротив друга, хлопали и ритмично стучали по столу, Рики улыбался, и я вдруг поняла, насколько это и впрямь интересное занятие.

А потом он начал изображать звуки гитары, да так похоже, что прохожие стали останавливаться и доставать телефоны – я это видела краем глаза, надо было держать ритм. А потом Рики запел… Не просто запел – заорал на весь старый город.

Это был и ужас, и стыд, и одновременно невероятная красота. Я не знаю, на что это похоже, но только не на «Роллинг Долли». Я никогда раньше такого не слышала, тут был и бит, и хип-хоп, и пронзительный вокал от высоких нот до самой хрипоты. Я потом сто раз смотрела те видео, а тогда была словно в гипнозе: сидела с восторженными глазами, открыв рот, и ритмично била по бочке… И вся толпа тоже была в гипнозе.

Кончилась песня, спало оцепенение – кто-то истошно захлопал, кто-то стоял с открытым ртом и продолжал снимать, а вдалеке над домами уже стрекотал, мигая красным и синим, полицейский кар.

– Это фузы? – насторожился Рики. – Ну, копы? За нами? У вас тоже на шум прилетают?

Я кивнула.

– У вас тоже принято убегать?

Я покачала головой:

– От них не убежать.

– О! – усмехнулся Рики. – Ты даже не представляешь, какие они мне поставили протезы!

В следующий миг он просто схватил меня в охапку и бросился вниз по улице. Я визжала – сначала от страха, а потом просто визжала и хохотала. Мелькали дома и переулки, мелькали над головой деревья парка, а потом мы оказались на набережной, и тут Рики остановился и поставил меня на землю. Никто за нами уже не гнался.

Мы подошли к перилам и стали смотреть в ночное море.

– Как тебе песня, беби? – спросил Рики.

Я молчала, подбирая слова.

– Рики, это было… это было потрясающе. Но это страшно. В нашем мире это нельзя петь. Ты понимаешь, что оскорбил всех? Специально! Ты оскорбил инвалидов, людей разных рас, женщин, мужчин, все ориентации, вегетарианцев, стариков, защитников климата! Вообще всех! Кстати, деревозащитники – такого слова нет, у нас это называется экоактивизм.

– Да посрать, что они сделают? В суд подадут?

– Я же объясняла сто раз: суд – это про деньги. А оскорбления – это про запреты. Для этого не нужно суда, достаточно народной петиции, и тебя просто вычеркивают отовсюду. Это называется попасть на фан.

– На радость?

– На вентилятор. Достаточно один раз попасть в скандал, и тебя заканселят. А экоактивистов, между прочим, десять процентов, представляешь, если они все петицию подпишут?

– Что вы мне сделаете, я кусок пластика. Ну, отключите, да мне посрать.

Я вздохнула. Он продолжал:

– А в чем оскорбление, беби? Я сказал правду, и повторю тебе то же самое без песни: у вас тут у каждого особые права, все