так что он отвечал за работоспособность систем, обмен данными с Землёй и прочую компьютерную работу. Навигационные приборы и остальные органы управления полётом были передо мной, так что я выполнял роль основного пилота и должен был вести корабль при входе в атмосферу.

При начале снижения я понял, что идём значительно круче, чем нужно. Пит тоже заметил — по нашей практике на тренажёре. Мы знали, что это не опасно, но означает, что мы приводнимся намного ближе расчётной точки.

Мы существенно улучшили процедуры входа. «Меркурий» просто падал камнем до высоты раскрытия парашюта. Единственное управление у пилота — точный момент включения тормозных двигателей для начала снижения. На «Джемини» центр тяжести был сдвинут так, что тепловой экран встречал атмосферу чуть под углом. В результате корабль имел достаточную подъёмную силу, чтобы пилот мог удлинить путь планирования на триста пятьдесят миль дальше расчётной точки приводнения или укоротить его примерно на триста миль. «Джемини» мог также отклониться в сторону от трассы снижения примерно на пятьдесят миль. Если корабль шёл точно к точке приводнения, пилот просто выполнял крен — около двух оборотов в минуту — для компенсации естественной подъёмной силы. Всё это в совокупности обеспечивало точность приводнения в программе «Джемини».

Я проигнорировал показания навигационных стрелок — они следовали программе компьютера — и взял управление на себя. Связи с ЦУПом не было (разумеется), но даже если бы была — я поступил бы так же. В любой ситуации, требующей мгновенного реагирования, решение принимает пилот, управляющий машиной, а не кто-то на земле.

Я ушёл на полную подъёмную силу по дальности и выровнял траекторию как мог. Я наверстал значительную часть потери, но мы всё равно приводнились на сто миль ближе. (Если бы я не взял управление, было бы двести пятьдесят миль.) Вертолётной поисково-спасательной группе понадобилось сорок пять минут, чтобы добраться до нас.

Группа сопровождения была меньше, чем в предыдущих миссиях, и с моего последнего возвращения из космоса операции по спасению переместились в Атлантику. Наша расчётная точка приводнения была всего в четырёхстах милях от мыса — удобнее возвращать астронавтов и корабль домой. НАСА и ВМС к тому времени накопили достаточно опыта, чтобы знать, что нужно, а что лишнее. Выделенные силы были всё же немалыми и стали образцом для будущих миссий: в общей сложности двадцать восемь кораблей, 135 самолётов и десять тысяч человек. Основная группа сил спасения стояла в расчётной точке приводнения в Атлантике, остальные были рассредоточены в нескольких точках по всему земному шару на случай досрочного завершения миссии.

После того как пловцы спустились в воду и прикрепили к кораблю поддерживающий воротник, они открыли люк. Мы с Питом выбрались и были подняты на вертолёт, который сорок минут летел на палубу авианосца USS «Лейк Чамплейн».

Потом мы узнали, что произошло: гениальные математики и астрономы, которые проделали все эти вычислительные кульбиты, чтобы выдать нам формулы для входа в атмосферу, заложили в расчёты, что Земля вращается на 360 градусов в сутки, тогда как на самом деле — на 359,999. Если умножить эту разницу на 120 витков за восемь суток, набегает заметная величина. Так что мы загрузили в компьютер неверный расчёт траектории входа. Для всех нас это стало ранним уроком: «компьютерные ошибки» зачастую начинаются как ошибки человеческие.

Мы завершили 120 витков вокруг Земли — всего 3 312 993 мили в космосе за 190 часов 56 минут. До восьми суток мы не дотянули 104 минуты, но нашивки с девизом «Восемь дней или лопнем» всё равно распороли.

На борту корабля я чувствовал себя более нетвёрдо на ногах, чем после «Меркурия», — в остальном прекрасно. Восемь суток невесомости не создали никаких проблем; горячий душ, хорошая еда и сон делали своё дело.

На борту «Джемини-5» было двадцать различных типов камер и несколько сотен роликов разных видов плёнки, с которыми мы экспериментировали при различном освещении. Наши эксперименты с фотосъёмкой поверхности были призваны выяснить проблемы, связанные со способностью человека обнаруживать, сопровождать и фотографировать заданные объекты на поверхности Земли из космоса. Мы привезли сотни отличных снимков Земли из космоса.

Одна специальная навесная камера имела огромный телеобъектив. Прослужив достаточно в армии, я прекрасно представлял, какое применение может найти такой телеобъектив из космоса. На одном из первых совещаний по планированию полёта я поднял вопрос: будет этот проект засекреченным или открытым?

«Не хочу, чтобы кто-то передумал на полпути», — сказал я. — «Если засекречиваем — давайте сразу».

Никто не хотел засекречивать, и мы остались в открытом режиме.

Нас попросили снять три конкретные цели из иллюминатора корабля — специалисты по фотографии хотели измерить разрешение снимков.

Мы именно так и сделали.

Над Кубой сфотографировали аэродром.

Над Тихим океаном сфотографировали корабли в море.

Над крупным американским городом сфотографировали машины на парковках.

В остальном нас поощряли снимать сколько угодно: другие аэродромы, города, всё, что захочется. Тот большой объектив был изумительным, и с высоты ста восьмидесяти миль я развлекался им вовсю.

После приводнения, пока мы с Питом ещё находились на спасательном судне, плёнку из той навесной камеры срочно унесли в тёмную комнату и проявили. Мне показали несколько снимков — в том числе невероятные крупные планы автомобильных номеров, — и тут в помещение вошёл человек и сообщил, что все фотографии и негативы с этой камеры конфискуются, а эксперимент засекречивается.

Меня это взбесило, но поделать было нечего.

Однако пару недель спустя, когда мы с Питом прилетели в Вашингтон получать медали за нашу миссию, я воспользовался случаем и рассказал президенту Соединённых Штатов, что об этом думаю.

Гибель Джона Кеннеди была невосполнимой потерей для космической программы. Хотя Линдон Джонсон заверял всех в равной поддержке, мы понимали: той полной преданности, что была у Кеннеди, у него нет. НАСА как никогда при Кеннеди опасалось сокращения бюджета.

Я объяснил президенту Джонсону — мы сидели напротив друг друга в Овальном кабинете, — что эксперимент с большим объективом должен был оставаться открытым. Но мою плёнку забрали и показывать фотографии запретили.

«Сынок, — произнёс президент мрачно, — я отдал приказ засекретить».

Верховный главнокомандующий высказался, и возражать было некому.

Много лет спустя, на юбилейной встрече НАСА 1997 года на мысе Канаверал, ко мне подошёл седовласый мужчина и спросил, узнаю ли я его. Лицо смутно напоминало кого-то из «Джемини», но я признался, что затрудняюсь.

«Это я конфисковал вашу плёнку с "Джемини-5"».

«Теперь вспоминаю», — сказал я.

«Вы тогда были здорово злы».

Я согласился.

«Вам когда-нибудь объяснили,