Получив «добро» хотя бы на сутки, мы сняли шлемы и перчатки и убрали их в нишу под ногами, где они и оставались до самого включения тормозных двигателей. По сравнению с капризной системой терморегулирования «Меркурия» был сделан огромный шаг вперёд — в кабине «Джемини» было вполне комфортно. Мы также надели лёгкие наушники с маленьким микрофоном на штанге.

Космос светится каким-то блеском, которого нет даже в самые ясные дни высоко в Скалистых горах. Фотографии этого не передают. Некоторые ребята, в том числе Пит, не верили мне, когда я рассказывал о деталях Земли, увиденных на «Меркурии»: кильватерные следы судов (то, что я принял за авианосец в Атлантике, оказалось буксиром с баржей), шоссе и железные дороги. Пит, поражённый открывшимися видами, быстро стал верующим. Я тоже был восхищён — несмотря на то что уже бывал здесь. Видеть всё великолепие Земли и её континентов с такой захватывающей перспективы — зная, что мы лишь одна из бесчисленных планет галактик, — было привилегией, доступной немногим людям.

На первом витке над Коммунистическим Китаем у нас в ушах раздался пинг — оказалось, нас вели с земли мощные радары. Потом по радио прозвучал сладкий женский голос — что-то вроде Токийской розы, только тут, видимо, Пекинская Пегги: «Добрый вечер, "Джемини-5". Для вашего удовольствия мы сыграем немного музыки». Они развлекали нас прекраснейшей оперой — что поднимало нам настроение вдвойне, поскольку Китай официально протестовал против наших полётов над своей территорией. Когда стало известно, что мы берём в космос камеры с телеобъективами, они публично обвинили нас в том, что мы «шпионы в небе».

На третий день, вместо эксперимента со сближением, ЦУП направил нас на рандеву с теоретической целью на другой орбите. По условиям задачи нам разрешалось сделать четыре манёвра за два витка. Мы включили двигатели орбитального маневрирования и изменили орбиту — впервые в истории американских космических полётов — примерно на пятьдесят миль: из круговой сделали эллиптическую и оказались на расстоянии одной десятой мили от нашей фантомной цели.

В ещё одном важном испытании бортового радара наш радар захватил ответчик на мысе Канаверал, и мы провели измерения, оказавшиеся весьма точными. Когда бортовой прибор показывал 167 миль до цели, радар на мысе давал 170 миль. В ЦУПе ликовали: то, что нам вообще удалось сопровождать наземную цель, — победа; некоторые техники сомневались, что внешняя радиолокационная система переживёт нагрузки старта. Мы доказали, что радарное наведение в космосе возможно — ключевой элемент будущих сближений и стыковок.

Мы с Питом установили ещё один рекорд, на этот раз весьма сомнительного свойства: первая дефекация в открытом космосе среди американских астронавтов. На «Меркурии» никакого «плана на этот случай» не предусматривалось — тебя держали на малошлаковой диете две недели и надеялись на лучшее. Не помню, кто из нас был первым (или не хочу говорить), но это всегда было мучением — около часа уходило на то, чтобы снять скафандр, спустить нижнее бельё, сделать дело в пластиковый пакет, умыться и одеться снова. Однажды ЦУП вышел на связь и попросил меня. Пит совершенно правильно и вежливо ответил, что я «занят».

Астрономы предупредили нас: ждите ежегодного метеоритного дождя, который случается во второй половине августа — первый в истории, наблюдаемый человеком из космоса. Первая ночь дождя была зрелищем незабываемым: тысячи метеоритов проносились под нашим кораблём, входя в атмосферу и сгорая как падающие звёзды.

Мы знали, что метеорит может попасть в корабль, но предотвратить это было невозможно — оставалось лишь надеяться, что, если и попадёт, то маленький. При нас был ремонтный комплект с резиновыми заглушками для маленьких пробоин (маленьких — ключевое слово), чтобы не потерять давление в кабине. Но к тому, как это звучит, мы готовы не были.

Жёсткий металлический БАМ!

Мы с Питом оба подпрыгнули.

Звук был как от хорошего броска фастбола в борт корабля — хотя мы знали, что ударившая крупица не больше песчинки. Будь метеорит хоть с бейсбольный мяч — он прошёл бы насквозь и за долю секунды оборвал бы миссию вместе с нашими жизнями.

За следующие пару дней в нас попало ещё четыре или пять раз. Когда после возвращения на мыс корабль разобрали по деталям — каждый вернувшийся корабль разбирался полностью для исчерпывающего инженерного отчёта, — на внешней стенке обнаружили вмятины, как будто кто-то вбивал ледоруб молотком. Метеориты продавили внешнюю титановую стенку корабля — прочнейший из известных металлов — на глубину до четверти дюйма. (Титан выдерживает больший жар с меньшим ущербом, чем любой металл на Земле.) Казалось невероятным, что такая крошечная частица несла столько энергии и издавала такой звук, но эти космические «подачи» были чуть побыстрее, чем у любого питчера из Зала славы — радар скорости зафиксировал бы около тридцати тысяч миль в час.

На восемьдесят пятом часу полёта — с учётом примерно тридцати трёх часов, проведённых мной в космосе на «Фейт 7», — я побил индивидуальный рекорд пребывания в космосе: сто девятнадцать часов шесть минут, установленный советским космонавтом Валерием Быковским на корабле «Восток-5» двумя годами ранее. Никто не стал поднимать шум по этому поводу, я — меньше всех, но думаю, все мы испытали огромную гордость. Ход космической гонки переломился, и мы все это понимали. Соединённые Штаты больше не плелись на втором месте.

С нашим бортовым компьютером мы были очень осторожны на протяжении всего полёта: перед каждой загрузкой из ЦУПа просили прислать тестовое задание и проверяли точность данных о наших орбитах, местоположении и бортовых системах. Только после положительной проверки принимали загрузку. Данные можно было вызвать — как сейчас делают на персональном компьютере — на двухдюймовый экран. Но при всей осторожности компьютер подвёл нас на входе в атмосферу.

Наш вход был первым, полностью направляемым компьютеризированной инструментальной системой посадки.

Из ЦУПа мы получили запоздалую загрузку последовательности включения тормозных двигателей. Мы с Питом быстро проверили — выглядело нормально, и мы разрешили загрузку.

На «Джемини» строгого разделения обязанностей не было. Одна из причин, по которой мы теперь летали вдвоём, заключалась в том, что работы и экспериментов было столько, что один человек просто не потянул бы такую нагрузку. К тому же мы готовились к экипажу из трёх человек, который понадобится для «Аполлона» и лунных полётов. Я был командиром корабля, Пит — пилотом, но по ходу полёта мы менялись обязанностями за штурвалом, потому что было важно дать Питу опыт пилотирования в космосе. Кроме того, компьютер находился на стороне Пита,