счастья. Они существовали и сегодня, новые Шагалы, Пикассо, Мюнстеры и Гогены. Их нельзя было встретить в пивных и художественных кафе, настоящих Кало, Модерсон-Беккер и Дали. Их нужно было искать. У каждого из них была своя форма одержимости или безумия. И каждый из них оставался верен ей. Как и Рубен.

Он снова писал портрет Ильке. Каждой новой картиной пытался воскресить в памяти ее образ, свой дом и свою жизнь. И с каждой новой картиной убеждался, что это ему опять не удалось. Иногда, рисуя ее волосы, он не мог вспомнить, каким цветом они отливали в лучах солнца. Нередко случалось, что забывал оттенок ее кожи.

Тогда от разочарования и ярости он начинал крушить обстановку в своей студии. После такой вспышки гнева падал обессиленный на пол и не мог без посторонней помощи встать. Каждый раз Юдит находила его в таком состоянии. Она помогала ему встать, осторожно вела в дом, укладывала на диван и укрывала шерстяным пледом. Потом пододвигала к дивану кресло и подсаживалась к нему.

Какое-то время она просто смотрела на него, потом брала с полки какую-нибудь книгу. Рубен прислушивался к шелесту перелистываемых страниц. Его глаза начинали слипаться, и он засыпал.

Юдит охраняла его сон. Она отгораживала его от внешней жизни, пока это было необходимо, ходила за продуктами, готовила и обедала вместе с ним. Очевидно, она считала его самым одиноким человеком в мире. Пожалуй, так оно и было. Одинокий. Всегда и везде один.

Картина снова не удавалась. Рубен бросил палитру и кисти на стол и энергично потер лицо руками. Сегодня он был явно не в форме. Юдит проводила оба выходных дня с родителями. Он слишком долго оставался один.

Одиночество могло стать настоящей мукой. Вероятно, оно могло даже погубить человека, если продолжалось достаточно долго. Возможно, сначала ты становишься таким, как Анна Хельмбах, меняешь одиночество дома на одиночество в пансионате для душевнобольных, а потом шаг за шагом теряешь контроль над собой. Пока одиночество окончательно не добьет тебя.

Он должен был что-нибудь поесть, хотя и не испытывал чувства голода. Рубен медленно побрел через сад в дом. Юдит появится только ближе к вечеру, после того как закончатся лекции в университете. Возможно, она захочет что-нибудь приготовить и поужинает вместе с ним. Временами он просил Юдит рассказать об учебе и охотно слушал ее. Рубен всегда хорошо чувствовал себя в ее обществе и с удовольствием смотрел на нее.

Каждый шаг давался ему с трудом. У него нестерпимо болели все кости. Видимо, так чувствует себя человек в старости. Рубен никогда не мог понять, почему большинство людей стремится прожить как можно дольше. Он лично не собирался становиться немощным, дряхлым стариком.

На кухне он сделал бутерброд и заварил чашку крепкого черного чая. С тарелкой и чашкой в руках он направился в столовую и сел за длинный обеденный стол. Здесь легко смогли бы разместиться двенадцать персон, и Рубен чувствовал себя за столом совершенно потерянным.

Цветы в вазе уже печально опустили головы. Их надо бы заменить свежими. Но даже это было выше его сил. Так бывало всегда, когда он работал над картиной. Он от всего отказывался, даже от сна. Повышенная нервная возбудимость положительно отражалась на его картинах. Краски на них становились такими насыщенными, что просто дух захватывало.

Однако его тело реагировало крайне болезненно. Рубен чувствовал себя разбитым и опустошенным. Глаза воспалились, губы потрескались. Ему хотелось поскорее лечь в кровать, но он знал, что не сможет заснуть.

Бутерброд показался Рубену совсем невкусным. Тем не менее он заставил себя съесть его. Ему нельзя было излишне ослаблять свой организм. Он должен был оставаться здоровым, так как у него появилась великая цель. Рубен мысленно прикинул, что предстояло сделать в ближайшие дни. Должны привезти мебель для нижних помещений, сначала для кухни, потом для остальных.

Для верхних комнат Рубен тоже нашел несколько красивых вещиц. Старинный книжный шкаф для жилой комнаты, расписной деревенский комод для столовой, простую, широкую кровать. Он уже провел одну ночь в доме и спал в новой кровати. Собственно говоря, он не собирался прикасаться к ней до первой ночи с Ильке, но потом ему подумалось, что таким образом он станет только ближе к ней.

Он уже все испробовал. Ходил на вечеринки, посещал театры, приводил домой девушек. Время от времени даже заводил любовные интрижки. Нельзя было сказать, что он не нравился женщинам, совсем наоборот. Они сами вешались на него. Но каждый раз ему чего-то не хватало. Или было слишком много. У одной полностью отсутствовало чувства юмора. Другая была тщеславна. Третья слишком громко смеялась.

Часто бывали просто нарушены пропорции. Женщина могла быть внешне очень привлекательной, но не понимала главного. Могла быть интеллигентной, но совершенно не разбиралась в живописи. На все это можно было закрыть глаза, подумал Рубен. Если бы не было Ильке.

Он встал, прошел на кухню и заварил себе еще одну чашку чаю. Когда Рубен бывал изнурен работой, он пил крепкий и сладкий чай. Казалось, что тепло разливалось по всем его членам и напряжение спадало, в то время как кофеин снова бодрил, а сахар придавал ему силы.

С чашкой в руках он подошел к окну и выглянул наружу.

Скульптуры, которые он установил то тут, то там в саду, покрылись от сырости зеленью. Эти обветренные фигуры придавали саду элегантный и таинственный вид. Он решил оставить их здесь. Они относились к завершенному периоду его жизни.

Рубен вернулся в студию и полной грудью вдохнул не сравнимый ни с чем запах красок и растворителей. Теперь уже осталось ждать совсем недолго, подумал он и взял в руки палитру и кисти. Еще совсем немного, и Ильке будет позировать ему в любое время, когда бы он этого ни захотел. Он улыбнулся, и от этого у него стало легко на душе.

Рубен был так увлечен своей работой, что не заметил ее. Некоторое время Юдит стояла у стены, разделяющей соседние участки, и наблюдала за ним. Он стоял в ярком свете ламп, и его порывистые движения свидетельствовали о том, что у него наступил приступ просветления. Так Юдит мысленно называла этот процесс. Когда у него случался такой приступ просветления, не имело никакого смысла заговаривать с ним, – он отвечал механически, сам не понимая смысла произносимых слов.

Уже целых два года она работала у Рубена. Эту работу никак нельзя было назвать простой. Рубен нуждался в ней все двадцать четыре часа в сутки. Устраиваясь