его окружения. Часто она знала, о чем он думал, прежде чем он сам успевал высказать мысль вслух. Они были так близки друг другу.

А сейчас Рубен был обречен на то, чтобы сидеть в машине и с тоской наблюдать за тем, как ее тень мелькает в комнате. Он подождал, пока в ее окне погаснет свет. Потом запустил двигатель и подал машину назад, почти бесшумно и не включая фары.

Теперь надо спешить. Каждый день без Ильке – это потерянный день. Он дал себе обещание больше не терять напрасно ни одного дня.

Мне срочно захотелось что-нибудь почитать, и я отправилась в книжный магазин, чтобы хорошенько порыться в ящиках с бракованным товаром. Я, конечно, могла в любое время воспользоваться библиотекой матери, но привыкла небрежно обращаться с книгами, которые читала. Прочитанная мной книга обычно имела жалкий вид: на многих страницах встречались пятна от кофе, меда или пудинга, уголки страниц бывали загнуты, а некоторые из них даже надорваны. Разумеется, я не могла так же вольно обращаться с книгами своей матери.

Она обращалась с книгами как со святынями. Я никогда не видела, чтобы она читала, лежа в ванне, свернувшись калачиком в кресле или склонившись над столом, без макияжа и запустив обе руки в волосы. Моя мать всегда читает так, как пишет, – дисциплинированно и аккуратно.

Я же была неразборчивой читательницей и интересовалась всем, что попадалось мне в руки. В крайнем случае я могла удовлетвориться Священным Писанием или районной газетой. В данный момент мне захотелось почитать жизнеописание какой-нибудь знаменитости. Я держала в руках биографию Джона Леннона, когда кто-то тронул меня за плечо.

– Как насчет пирожного? Я тебя приглашаю.

Майк смотрел на меня сияющими глазами, словно встретил человека, которого не видел целую вечность, хотя сегодня утром мы вместе завтракали.

– Если ты подождешь минутку. – Я прикинула, сколько у меня с собой наличных денег, и решила все же купить биографию Леннона, несмотря на то, что стоила та целое состояние.

Майк бросил взгляд на обложку книги:

– У меня дома полно книг о Ленноне. Ты можешь взять их почитать.

Он заметил, что я колеблюсь, и усмехнулся:

– Мои книги привыкли к суровому обращению. Подумаешь, если появится несколько лишних пятен, я не придаю этому никакого значения.

Некоторое время спустя мы уже сидели в кафе «Антиквариат», обставленном исключительно старинной мебелью, которую можно было здесь же на месте и купить, точно так же как и посуду, и картины на стенах. Майк пил кофе с молоком, а я взяла какао. Кроме того, мы позволили себе заказать по большому куску яблочного пирога, испеченного самой хозяйкой.

Я заметила, что у Майка под глазами появились тени. Возможно, в этом было виновато скудное освещение в кафе, так как раньше я их не замечала. При этом Майк не относился к тому типу людей, которые позволяют себе лишнее. Он вел спокойную жизнь.

– Как у тебя дела? – спросила я.

– В каком смысле? – Он пригладил волосы и выпрямился, словно так ему было легче вести разговор.

– У тебя под глазами синяки, – сказала я, проклиная себя за глупую привычку всегда говорить людям правду в глаза.

Майк с облегчением снова опустил плечи.

– Я сегодня плохо спал, – объяснил он. – Возможно, сейчас полнолуние.

– Разве мужчины тоже страдают от этого?

– Послушай! Нарушения сна не являются привилегией одних только женщин.

Он улыбнулся, и я подумала, какое это счастье, что мы нашли его. Его и Ильке. Они оба благотворно действовали на Мерли и на меня и на нашу жизнь. Наша квартира, казалось, стала светлее, кошки вели себя спокойнее. У меня даже сложилось впечатление, что цветы на окнах росли теперь гораздо лучше.

– Ильке тоже плохо спала? – спросила я.

– Понятия не имею. – Майк с такой силой вонзил свою вилку в пирог, словно это был его злейший враг, которого он решил убить.

– У нее есть такая привычка посреди ночи собирать вещи и исчезать, не сказав мне ни слова.

Мерли и я уже давно заметили, что Ильке никогда не оставалась у нас до завтрака. Это обстоятельство крайне удивляло нас, но мы решили не вмешиваться в чужие отношения и ни о чем не спрашивать Майка.

– Она приходит и уходит, когда ей удобно. Я знаю, что сам не отношусь к числу людей, склонным к неожиданным поступкам, но разве я требую слишком многого, когда, ложась спать, ожидаю, что утром обнаружу свою подругу рядом с собой в постели?

– Ты хотя бы раз говорил с ней на эту тему? – спросила я.

– Один раз? – Он возмущенно фыркнул. – Сто раз. Тысячу раз. Только это ничего не дает. Она извиняется, начинает плакать, я ее обнимаю, и все остается по-прежнему.

– И она не говорит тебе, почему уходит?

– Она говорит, что сама этого не знает.

Майк извлек из кармана пачку сигарет. Это удивило меня. Я еще никогда не видела, чтобы он курил. Он несколько раз провел большим пальцем правой руки по надписи на пачке «Курильщики умирают раньше», потом вынул сигарету и закурил. Он тут же закашлялся и сощурил глаза.

– У Ильке серьезные проблемы. Иногда она пытается намекнуть на это. С ней что-то произошло в детстве. Что-то сильно выбило ее из колеи. И она до сих пор никак не может прийти в себя.

Майк сделал затяжку и выпустил струю дыма в сторону. Женщина за соседним столиком, которой достался весь дым, обожгла его гневным взглядом. Однако Майк ничего не заметил. Его голова была окутана облаком дыма, похожим на расплывающийся, грязноватый нимб.

– Ее мать, которую я считал погибшей в автокатастрофе, оказывается, жива и здорова. Только не спрашивай меня, где и как она живет и почему Ильке не живет вместе с ней. Это одна из многих тайн, которыми Ильке окружила себя.

Майк говорил и говорил, его как прорвало. Он и так слишком долго молчал.

– Ильке проходит какой-то лечебный курс, но я понятия не имею, от чего именно она лечится. Каждую пятницу она ходит к врачу, но ничего не рассказывает об этом и не хочет, чтобы я ей помог. Я и сам не знаю, могу ли ей чем-то помочь. Я бы мог попытаться, понимаешь? Я же люблю ее, черт меня побери!

Женщина за столиком позади нас осуждающе покачала головой. Майк говорил очень громко, а она наверняка относилась к тому типу людей, которые все держат под контролем: свою внешность, свои чувства и каждое сказанное слово. Альтроза Твинсет собственной персоной. Тщательно уложенные с помощью фена