цветы, солнце и луна, однако Рубен никак не мог привыкнуть к ним. Лучше бы он от них отказался.

Сюда не проникал ни один звук с улицы, и ни один звук не вырывался отсюда наружу. Он уже проверял это. Звукоизоляция в подвале была надежной. Но будет ли Ильке хорошо чувствовать себя здесь? Такой человек, как она, который любит солнце и воздух? Который не может находиться взаперти?

– Рубен! Мне нечем дышать!

Они в гостях у дяди Тома. Брат отца управляет хозяйством в большом имении на севере. Рубен окрестил его «хижиной дяди Тома». Дядя Том действительно очень строг. Он плохо обращается со своими работниками и платит им нищенскую зарплату. По крайней мере, так говорят люди в деревне.

У Рубена с Ильке двое двоюродных братьев и кузина. Рубен их терпеть не может. Элли глупа как пробка, а Хайнер и Тил настоящие садисты. Они мучают животных и гордятся этим. Их собственный пес тотчас поджимает хвост, стоит ему заметить их даже вдалеке.

Семья владеет огромным участком земли с многочисленными хозяйственными постройками и конюшней. Отличное место для игры в прятки, которое позволяет Рубену почти забыть, что он ненавидит Тила и Хайнера.

На этот раз Ильке нашла место, где можно было спрятаться, маленький темный чулан в конюшне. Там на полу лежало немного соломы, а в углу стояло ведро, рядом с ним к стене была прислонена перепачканная в навозе совковая лопата.

Ильке тихо закрывает дверь и садится на корточки. Она прикрывает рот ладошкой, чтобы дыхание не выдало ее. Рубен опускается на пол рядом с ней. Их тела тесно прижаты друг к другу. Волосы Ильке ласкают ему щеку.

Снаружи доносятся голоса Элли, Хайнера и Тила. Голоса то приближаются, то снова удаляются. Звучат то громко, то совсем тихо, как шепот. Тихо, громко, тихо. Ильке нервно хихикает. Ей становится страшно в темноте.

Проходит довольно много времени. Они нашли хорошее место, чтобы спрятаться. Однако голоса снова приближаются. Крики переходят в шепот, который окружает Ильке и Рубена со всех сторон. Рубен слышит, как Ильке задерживает дыхание. Он ожидает, что в любой момент распахнется дверь и раздастся торжествующий крик: «Нашел!»

Вместо этого он слышит поворот ключа, который торчал в замке снаружи. Раздается злобный смех, а потом слышен шум шагов, которые быстро удаляются.

В чулане темно, хоть глаз выколи. Тонкий лучик света, который падал сквозь щель неплотно закрытой двери, исчез. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно.

Рубен вскакивает и дергает за ручку. Он зовет братьев. Выкрикивает угрозы. Посылает проклятия. Затем опускается на пол рядом с Ильке.

– Рубен! Мне нечем дышать!

Он слышит, как она хрипит. Он обнимает ее. Гладит по спине. Шепотом успокаивает ее. Целует в висок, в щеки, в подбородок. Пока она не успокаивается и не перестает плакать. И тогда снова может дышать.

Так они остаются сидеть до тех пор, пока другим не надоедает эта игра. Дверь открывается, и становится светло. Рубен помогает Ильке встать. Он отряхивает пыль со своих брюк. Потом смотрит на двоюродных братьев таким взглядом, что те со всех ног бросаются прочь.

Сейчас это не имеет для него никакого значения, так как он знает, что все равно найдет их.

Но разве не удалось ему тогда успокоить ее? Своей близостью, своим голосом, своими прикосновениями, ему не потребовалось ничего больше, чтобы избавить ее от паники. То же самое он сделает и на этот раз, если потребуется. Он будет внимательно следить за ней и оберегать ее. Никто не сможет обидеть ее.

Разумеется, он предпочел бы, чтобы она пришла к нему добровольно. Но люди, окружавшие ее последние три года, потрудились на славу. Они устроили Ильке настоящее «промывание мозгов» и настроили ее против него.

Что они рассказали ей? Что их любовь запретная? Нездоровая? Противоестественная? Они не имеют ни малейшего представления о том, что такое настоящая страсть. Они знают только свои мелкие, пошлые страстишки, свои убогие любовные связи, прозябают в своих жалких супружеских отношениях, регулируют свои чувства с помощью презренного брачного договора.

Каждый третий брак распадается. И они гордятся этим? Продолжают слепо доверять этому? Верят прогнившей системе, которая превращает их чувства в яд?

Они придумали даже специальное слово для тех отношений, которые связывали Рубена с Ильке. «Инцест, кровосмешение». Иногда ему казалось, будто они выжгли это слово у него на лбу. Как каинову печать. «Инцест». И каждый мог плюнуть ему в лицо и забросать его камнями.

Рубен поднялся по лестнице на первый этаж. Охватившее его бешенство росло с каждой ступенькой. Он с такой силой захлопнул дверь подвала, что та задребезжала. Потом он вышел в сад, чтобы успокоиться и справиться с разгулявшимися нервами.

У забора стояла старая проржавевшая тачка. Рубен схватил ее, поднял над головой и швырнул изо всех сил как можно дальше. Только не терять самообладание. Никогда больше. Он твердо решил это. Так как если он потеряет самообладание, то может потерять все.

Она стояла перед ним, маленькая, бледная и дрожащая от холода. Майк широко открыл дверь. Ильке вошла в прихожую, обняла его за талию и положила голову ему на плечо. Майк крепко прижал ее к себе и поцеловал волосы. Они пахли зимой, морозом и дымом. Словно она проходила мимо объятого пламенем леса.

Он снова не знал, где она пропадала и что так ее расстроило. Он знал только, что она вернулась к нему, и готов был разреветься от благодарности.

– Вы что к полу приросли?

Мерли с дымящимся чайником в руках сделала приглашающий жест. Аромат мятного чая наполнил прихожую.

– Кроме того, здесь страшный сквозняк, да и соседи наверняка рады посмотреть на представление, которое вы тут устроили. Закройте же наконец дверь.

Ее голос разрушил чары. Ильке медленно очнулась от оцепенения. На ее лице промелькнула робкая улыбка. Она отдала Майку дубленку и позволила Мерли втолкнуть себя в кухню. Здесь царила страшная духота, здесь все занимались приготовлением обеда.

– Привет, Ильке. – Ютта сунула ей в руку ложку. – Попробуй. Вот соус никак не получается.

Майк повесил дубленку и принес посуду из буфета. Он накрывал на стол, постоянно поглядывая на Ильке. Она двигалась как лунатик. Что они с ней сделали, черт побери? А главное, кто?

Он постоянно задавал себе этот вопрос с тех пор, как узнал Ильке. Иногда он бывал близок к тому, чтобы стукнуть кулаком по столу и потребовать рассказать всю правду. Разумеется, он знал, что тогда Ильке замкнется в себе и не скажет ни