желудок. Она развернулась и бросилась прочь так быстро, как только возможно было на скользком тротуаре. Это было словно дурное предзнаменование. Ей не хотелось в это верить, но интуиция подсказывала ей, что это безжалостно выставленное на всеобщее обозрение бедное животное имело какое-то значение, и предназначалось специально для нее.

– Посмотрите, фрау Хельмбах. К вам пришли дорогие гости.

Ильке ненавидела, когда медсестра объявляла таким образом о ее прибытии. Она предпочла бы побыстрее прошмыгнуть мимо регистратуры и без лишнего шума, спокойно войти в комнату своей матери как дочь, а не как посетительница.

На маленькой табличке слева от двери было написано «Анна Хельмбах». Всякий раз, когда Ильке читала знакомую фамилию, ее сердце начинало биться сильнее и ей хотелось повернуться, сесть в автобус и уехать далеко-далеко.

На лице ее матери появилась неопределенная, едва заметная улыбка, которая предназначалась всем и в то же время никому конкретно. Казалось, что в любой момент она была готова снова исчезнуть. В ее глазах не было заметно ни малейшего следа осмысленности. Для Ильке это был самый страшный момент посещения, когда она смотрела в глаза матери и не находила там ничего, кроме пустоты.

– Входите, – сказала фрау Хубшмидт. – Я помогу вам снять дубленку.

Это была женщина крепкого телосложения лет сорока пяти. В ее сильно начесанных крашеных черных волосах были заметны зеленоватые пряди. На лице лежал толстый слой косметики, губы и ногти были серебристо-голубого цвета, словно окоченели на морозе. На ней была узкая черная мини-юбка и короткий пуловер цвета киви, который не прикрывал живот, что было не очень разумно, так как на животе и бедрах у нее образовались многочисленные складки жира. На сильных узловатых пальцах красовались широкие серебряные кольца, а на шее болталась толстая серебряная цепь.

У фрау Хубшмидт был громкий, хриплый голос. От нее исходил сильный запах сигарет, к которому примешивался резкий аромат духов. Поначалу Ильке даже немного боялась этой женщины, но со временем почти привязалась к ней. Фрау Хубшмидт работала в этом приюте для душевнобольных уже целую вечность и не собиралась бросать свою работу. С раннего утра до позднего вечера она вместе с другими служащими вела тяжелую борьбу, стараясь пробудить в своих пациентах хоть искорку осмысленного восприятия окружающей действительности, хотя бы малейший намек на воспоминания.

Особенно усердно она заботилась об Анне Хельмбах.

Ее совершенно не волновало, что врачи в этом случае потеряли уже всякую надежду. Она сама не имела диплома врача, но у нее за плечами был многолетний опыт обращения с такими пациентами, и она ставила им свои собственные диагнозы.

– Вязаная кофта новая, – сообщила фрау Хубшмидт. – Ваша мать надела ее сегодня в первый раз. Разве ей не к лицу? – Она улыбнулась Ильке и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

– Привет, мама. – Ильке села за стол к своей матери.

Анна Хельмбах продолжала улыбаться. Ее бледные, хрупкие руки неподвижно лежали на столе. Эти тонкие, длинные пальцы уже давно не знали физического труда. Ногти были острижены очень коротко, а раньше Анна Хельмбах всегда отращивала длинные ногти, тщательно ухаживала за ними, обрабатывала пилочкой и покрывала лаком. Длинные красивые ногти были ее самой большой гордостью.

– Кофта действительно тебе очень идет, – сказала Ильке, пристально вглядываясь в лицо матери, на котором появилась сеть мелких морщинок. Анна Хельмбах старела с пугающей быстротой. Ее кожа стала сухой и матовой, губы потрескались, хотя на ночной тумбочке лежал тюбик увлажняющей помады. Очевидно, она забывала ею пользоваться.

Ильке нежно погладила указательным пальцем руку матери. Анна Хельмбах слегка склонила голову набок. Но это означало, что она всего лишь почувствовала прикосновение и оно было ей приятно.

– Майк снял отдельную комнату, – начала делиться новостями Ильке, хотя врачи неоднократно говорили ей, что смысл сказанного не доходит до матери. – Теперь он живет в квартире с двумя милыми девушками. Одну из них зовут Мерли, другую – Ютта. У них есть две кошки, Донна и Юлька, их освободили из одной научно-исследовательской лаборатории. Кстати, Мерли принимает активное участие в работе общества по защите животных, представляешь?

Анна Хельмбах смотрела куда-то вдаль, мимо Ильке. Ее улыбка погасла. Она отделилась от ее лица, оставив на нем лишь легкую тень. Она просто прислушивалась к звуку голоса Ильке или на самом деле слушала?

– Я бы с удовольствием привезла сюда Майка, но подумала, что еще слишком рано. Возможно, ты познакомишься с ним позднее.

Ильке почувствовала, как к горлу подкатились слезы. Она сглотнула.

– Ты полюбишь его, я знаю это. И он тоже полюбит тебя.

Она положила ладонь на руку матери и почувствовала теплоту шерсти вязаной кофты как некое утешение. Под кофтой прощупывались кости. За последнее время мать сильно похудела. Хотя двигалась она очень мало. Запястья стали как у маленького ребенка, но руки все еще оставались красивыми. Как на картинах Рубенса: длинные, узкие, с ровными пальцами.

Анна Хельмбах закрыла глаза и запрокинула голову. Затем нахмурила лоб. Такое выражение лица бывало у нее раньше, когда она слушала музыку. Как будто что-то в музыке причиняло ей боль.

Может быть, и сейчас она слышала музыку, звучавшую у нее в голове. Кому дано знать, что таится в голове человека. Музыка и картины, слова и чувства. Радость. Страх. А также надежда? Тоска? Надеялась ли мама еще на что-то?

Ильке наклонилась к своему рюкзаку и положила его себе на колени. Она вытащила из него плитку шоколада. С нежной горечью, такой шоколад мама любила больше всего. Ильке убрала рюкзак под стол, развернула фольгу и отломила дольку. Анна Хельмбах узнала знакомый звук. Она открыла глаза, посмотрела на шоколад, потом на Ильке. Взяла отломанную дольку и откусила от нее кусочек.

Было очевидно, что она полностью исключила действительность из своей жизни. Еще тогда, когда произошла авария. День ото дня она становилась все молчаливее и наконец умолкла совсем. С тех пор она не произнесла больше ни слова. Многие врачи и психотерапевты занимались ею. Они проводили разные исследования, все новые и новые тесты. Анна Хельмбах ни на что не реагировала.

Некоторое время спустя ее поместили в этот закрытый пансионат, где за ней хорошо ухаживали и не прекращали попыток пробудить в ней интерес к действительности. Но что понимается под этим? Реальный мир. Нереальный. Разве не бывает промежуточных областей? Возможно, ее мама находилась в одной из этих зон?

– Может быть, тебе хочется попробовать какой-нибудь другой сорт шоколада? – спросила Ильке. – С лесными орехами, с миндалем или с трюфелями. Сейчас продается даже рождественский шоколад со вкусом