Я подошел и сообщил, что Мамонтов, к сожалению, в отлучке, но что я могу, если генералу угодно, показать ему лагерь. Он сразу оживился, стал разговорчив и любезен, пригласил меня сесть с ним рядом. Я перечислил канцелярию, жилые бараки, кухню и спросил, с чего начать осмотр, но он меня прервал:

— У вас, говорят, есть сапожная мастерская… Нельзя ли на нее взглянуть…

— Конечно, да… Пожалуйста…

Я объяснил шоферу, где нужно спуститься под гору. Минуты через три мы остановились у подъезда деревенской гостиницы, где, в бывшем кегельбане, разместилась мастерская. Наше появление никого не удивило. Французы бывали там часто, а в чинах обитатели лагеря разбирались плохо, но В., стоявший у стола, на котором закройщик размечал мелом еще не разрезанную кожу, сразу понял, с кем имеет дело. Представившись, он подвел генерала к станку, за которым «сапожник», еще недавно занимавшийся совсем другим, бережно пришивал подметку к мужскому сапогу.

— А готовой обуви у вас нет? — спросил генерал.

— Есть — ответил В. — вот здесь, на полке… Это все заказы французских офицеров…

Генерал снял с полки одну пару, потом другую… Он долго и внимательно их рассматривал. Казалось, что он занят мучительной мыслью. Вдруг его взор остановился на коричневых башмаках небольшого размера.

— Это чье? — спросил он резко.

— Лейтенанта Руссель… Он заедет за ними завтра…

— Завтра? — переспросил генерал и нахмурился, но только на мгновение. Его лицо вдруг стало торжественным. Он протянул руку к полке и воскликнул:

— Лейтенант подождет… Le General passe en avant… Дорогу генералу… Заверните…

Пришлось подчиниться… Он бережно отнес добычу в автомобиль, положил ее на сиденье и любезно предложил отвезти меня обратно в канцелярию. Мы расстались друзьями, но я не знаю, как бедный В. объяснил лейтенанту исчезновение его заказа.

Премьер-министр

В ночь на 3-го мая 1945 года небольшой русский отряд — кадр 1-ой Русской Национальной Армии, на формирование которой Германия слишком поздно согласилась — поднялся в гору из деревни Нофельс, на границе Австрии и Лихтенштейна, и эту границу перешел.

Командовавший им генерал Хольмстон (Б. А. Смысловский) хотел спасти людей, доверивших ему свою судьбу. Он принял смелое решение. Оно оказалось верным. Отряд был интернирован в Шаане, на правом берегу верхнего Рейна. Никто советчикам выдан не был. Большинство получило возможность эмигрировать за счет лихтенштейнского правительства в Аргентину. Остальные рассеялись по Западной Европе. Немногие попали в Соединенные Штаты.

В ту же ночь, под прикрытием отряда, из Австрии в Лихтенштейн проникли эмигранты, не участвовавшие в войне. Великий князь Владимир Кириллович, эрцгерцог Альбрехт и некоторые члены варшавского Русского Комитета с семьями надеялись найти в нейтральном княжестве убежище от опасности, надвигавшейся с Востока, но вера в западную гуманность их жестоко обманула.

Лихтенштейн связан со Швейцарией договором, который, не нарушая его суверенности во внутренней политике, подчиняет внешнюю Берну. В военные годы это связало княжество по рукам и по ногам. Как только отряд перешел границу, швейцарские офицеры приказали ему разоружиться, увезли командира и его жену, отделили офицеров от солдат и занялись их интернированием. Обманув великого князя, эрцгерцога и русских варшавян обещанием убежища, они отвезли их под стражей на границу Австрии и бросили на произвол судьбы между двумя рядами проволочных заграждений. В это незабываемое утро положение казалось безвыходным.

* * *

Счастье изменчиво, но милостив Бог… 17-го февраля 1947 года я приехал в Вадуц — столицу Лихтенштейна — не как гонимый иностранец, а как признанный французской военной властью в Австрии представитель русских эмигрантов. Мне предстоял разговор о судьбе тех, интернированных в Шаане чинов отряда, которые хотели соединиться с семьями, оставшимися в Германии.

Их первая попытка была неудачной. Княжество не воспрепятствовало уходу нескольких человек из лагеря — оно избавилось от непрошенной обузы — но французские жандармы, никем не предупрежденные, арестовали пришельцев на границе, увезли в Иннсбрук и там заключили в тюрьму. Возглавленная мною русская эмигрантская делегация узнала это не сразу. Дело неприятно затянулось, хоть позже кончилось благополучно.

Между тем еще два офицера, мать одного из них и жена другого двинулись из Шаана вслед за первой группой. Им как-то удалось миновать французскую пограничную стражу и явиться в Фельдкирхе ко мне на квартиру. Благородство французских офицеров, которым я это рассказал, дало возможность снабдить нежданных гостей пропусками и в тот же день переправить их в Германию, но повториться это не могло. Французы предупредили Лихтенштейн, что вернут на его территорию русских офицеров и солдат, которые проникнут в Австрию без предварительного разрешения оккупационной власти. Княжество, однако, не могло вступить в переговоры с французами, не нарушив договора со Швейцарией. Оно избрало окольный путь, направив ко мне начальника своей полиции Иосифа Брунхарта. После моей встречи с ним препятствия — с обеих сторон — были устранены. Нужно было, однако, договориться о подробностях с главой княжеского правительства д-ром Александром Фриком.

* * *

Здание, в котором он меня любезно принял, могло бы стоять до революции где-либо в небольшом губернском городе на юге России. Пирамидальные тополи колыхались на ветру перед его гладким, казенным фасадом. В широких коридорах стояли — как когда-то у нас — тяжелые, дубовые скамьи. Над ними витала торжественная тишина «присутственного места». Только снежные вершины альпийских гор над Вадуцом и в Швейцарии, за Рейном, не были похожи на русский степной простор. В приемной — небольшой комнате на втором этаже — приветливая секретарша сказала:

— Господин премьер-министр вас ждет.

Обстановка кабинета, в который она меня ввела, была деловой и скромной — большой письменный стол, несколько кресел, много книг, портрет правящего князя Франца-Иосифа на стене. Поднявшийся мне навстречу глава лихтенштейнского правительства был моложав, невысок, широкоплеч. Он был спокоен и приветлив. Разговор начался легко. Он на лету схватывал мои пожелания, принял их к сведению без возражений, а затем, неожиданно, сказал:

— Ко мне из Парижа приезжал советский генерал… Требовал выдачи интернированных в Шаане… Уговаривал и грозил… Утверждал, что, если они не будут выданы, Советский Союз никогда не установит ни дипломатических, ни экономических отношений с Лихтенштейном… Я ему ответил: «Ну что же, это дело ваше, но я не хочу, чтобы мои внуки когда-либо могли сказать, что их дед был убийцей».

* * *

Я видел и слышал немало знаменитых людей — монархов, президентов, министров, дипломатов. Одни прогремели на весь мир и заслужили славу или поношение. Другие блистали необыкновенным красноречием. Третьи были умны, талантливы и властны, но немногие вызывают во мне то