Гиббсу было отказано в позволении разделить заключение узников ставшего тюрьмой бывшего губернаторского дома, но навещали они их беспрепятственно. Это дало врачу возможность продолжить возникшую задолго до революции заботу о страдавшем гемофилией отроке. Ради этой помощи, он расстался в 1917 году со своей семьей. Его сын — Коля — был не только сверстником, но и — в более счастливое время — товарищем детских игр отцовского пациента. Встречались они не только во дворце, но и у Коли на дому.

Когда сменивший летом 1915 года великого князя Николая Николаевича во главе вооруженных сил России император нашел желательным присутствие своего сына в Могилевской ставке, В. Н. Деревенко ему тогда сопутствовал. В основанной на воспоминаниях Гиббса превосходной книге («The House of Special Purpose», compiled from the papers of Charles Gibbes by J. C. Trewin, Stein and Day Publishers, New York, 1975) есть указание на то, что после возвращения из Могилева в Царское Село он преподавал другу своего сына естествознание. В той же книге упомянуты Могилевские встречи царевича с Колей. После февральской революции юным сверстникам увидеться не пришлось, но позже, в Ипатьевском доме освобожденного от большевиков Екатеринбурга было найдено не отосланное письмо царского сына Коле, содержавшее, в частности, привет его матери и бабушке. Оно, несомненно было написано незадолго до трагической смерти императора и его семьи, так как не было вручено в июне — за месяц до их гибели — доктору Деревенко, допущенному однажды к своему пациенту, у постели которого он увидел одного из его будущих убийц — Юровского.

Сам В. Н. Деревенко избежал смерти потому, что приехал из Тобольска в Екатеринбург в конце мая 1918 года не с царской семьей, а самостоятельно и был, вероятно, забыт цареубийцами так же как ими были забыты Гиббс и Жильяр.

* * *

Я, конечно, спросил X., как ему досталась такая книга? Он рассказал, что ее продала Татьяна Балабина, которую я знал, но только по-наслышке. Она появилась в Варшаве летом 1943 года с волною беженцев, уходивших из России при отступлении германских армий, но, в отличие от большинства этих новых эмигрантов, в помощи Русского Комитета не нуждалась, так как состояла на немецкой военной службе переводчицей при формировавшейся на польской территории казачьей части. По варшавским улицам за нею неотступно следовал, в виде охраны, пожилой, живописный казак в высокой папахе.

От беженцев с Кубани я услышал, что появилась она в Екатеринодаре незадолго до захвата города немцами, в числе эвакуированных туда петербуржцев. Говоря свободно по-немецки, она предложила свои услуги германской комендатуре, назвав себя дочерью покойного бывшего офицера Лейб-Гвардии Казачьего полка Филиппа Ивановича Балабина, которой — как я теперь знаю, она в действительности не была. Из Екатеринодара она с немцами попала в Екатеринослав, а оттуда в Варшаву. Все это, однако, не объясняло, как в ее руках оказалась принадлежавшая некогда д-ру Деревенко книга.

* * *

Один из моих польских друзей сразу заподозрил эту женщину в присвоении чужого имени. Он сообщил, что, вскоре после заключения Рижского договора, прекратившего в 1921 году войну Польши с большевиками, польским консулом в Петрограде был назначен бывший русский морской офицер Чехович. Там он познакомился с девушкой, называвшей себя Ольгой Балабиной, дочерью офицера, которому не удалось эмигрировать, и сошелся с ней. У Ольги была сводная сестра — Татьяна. Неопытный польский дипломат не отдавал себе, очевидно, отчета в том, насколько «социальное происхождение» сестер облегчило чекистам их превращение в покорное, готовое на все орудие.

Так или иначе, Ольга уехала с Чеховичем в Польшу, когда Москва обвинила его в шпионаже. В Варшаве их связь продолжалась, но в один не прекрасный день Балабина исчезла. Спохватившись, польская контр-разведка установила, что уехала она в Данциг — созданный Версальским договором вольный город в устье Вислы — и встретилась там с возвращавшимся в Москву из Берлина венгерским коммунистом Евгением Варгой, бывшим участником второго съезда Коминтерна и бывшим сотрудником советского торгпредства в Германии. С ним она поднялась на ожидавший Варгу в данцигском порту советский корабль. Мой польский собеседник полагал, что не Татьяна, а Ольга проникла в Екатеринодаре в германскую комендатуру, а затем в штаб казачьих формирований на оккупированной немцами польской территории, но заимствовала чужое имя, так как боялась, что в Варшаве могли сохраниться следы ее связи с Чеховичем и возвращения в Россию.

Это предположение оказалось верным. Теперь известно, что называвшая себя Татьяной и дочерью Ф. И. Балабина женщина была в действительности усыновленной им падчерицей Ольгой, родившейся от первого брака его жены, Ольги Карловны Василевской. С берегов Кубани на берег Вислы она прибыла с матерью и двумя юными дочерьми. С ними же, под предлогом служебной командировки, она уехала летом 1944 года из Варшавы в Прагу, где была опознана знавшими семью Балабиных русскими эмигрантами. Ее дальнейший след затерялся, но, по достоверным данным, она вернулась в советскую Россию, где в 1976 году еще была жива.

* * *

Хранить редкую книгу в городе, которому угрожало советское наступление, я не захотел и отослал ее в вюртембергский Равенсбург, ставший после войны притягательным центром для многих русских варшавян. Оттуда, в 1949 году, книга проделала дальний путь из Европы в одну из южно-американских стран. Там, неожиданно, хранительница книги познакомилась с Николаем Владимировичем Деревенко, сыном лейб-хирурга — тем Колей, которого царевич Алексей не забыл даже в тягчайшие дни екатеринбургского заключения.

Это предрешило судьбу полученного мною в Варшаве подарка — он был возвращен законному владельцу. Оказалось, что в долгие и, казалось, беспросветные десятилетия советского владычества семья В. Н. Деревенко, рискуя многим, хранила царский подарок. Тщательно упакованный, он долго пролежал в земле. Этим объяснялось частичное повреждение переплета. Надежды его вновь увидеть было мало, но внезапно — в годы немецкого вторжения — это стало возможным. Неосторожно, наследники врача, поставившего свою жизнь на карту ради исполнения долга, показали книгу переводчице при германском генерале. Они не отказали ей в просьбе «одолжить книгу на час» якобы для того, чтобы показать ее коменданту Екатеринослава. Час был долгим. Понадобилось необыкновенное стечение обстоятельств, вернувших царский подарок тем, кому он — надо надеяться — напоминает подвиг их отца и деда.

Саша

Три часа в Могилеве-на-Днепре: высокий

берет, белые церкви под месяцем и быстрые

сумерки.

(Александр Блок, «Дневник», май 1908 г.)

Памяти друга

На заре нашего столетия Могилев был небольшим губернским городом, в котором русская имперская стихия мирно уживалась со следами польского влияния и многочисленным еврейским населением. С крутого,