с зеркалом к квадратному столику было прислонено оружие покойного монарха — сабля, шпага, ружье и палаш, с рукояти которого свисала портупея. Именно ее я вез в Кубанский музей.

* * *

Вторым председателем основанного в 1931 году в Варшаве Российского Общественного Комитета в Польше — представительства не примирившихся с советчиной эмигрантов — был генерал-лейтенант Пантелеймон Николаевич Симанский, умный и просвещенный человек, воспитанный в традициях поместного дворянства.

Офицер генерального штаба, военный историк, знаток Суворова и его эпохи, он был радушным хлебосолом. В день именин — своих или жены — и по большим праздникам он собирал за обильным столом гостей, разделявших его военные и научные вкусы. Все они были значительно старше меня. Случалось, что один из них спрашивал:

— А вы помните, Сергей Львович, как вскоре после восшествия императора Александра Третьего на престол…?

Я почтительно прерывал:

— Нет, Ваше Превосходительство, не помню… Меня тогда еще не было на свете…

Неизменным участником этих встреч был полковник Александр Иванович Григорович, коренной офицер драгунского Военного Ордена полка, автор изданной в 1907 году полковой истории. Внешне он казался не кавалеристом, а мыслителем. Военной выправки в нем осталось мало, но красивая, седая голова привлекала внимание. Он и его младший брат, гвардейский офицер, рано стали эмигрантами. Я впервые их увидел в Варшаве весной 1919 года, накануне моего опасного «похода» в занятый большевиками Киев. Встретился я с ними вторично в Польше через два с половиной года.

После смерти П. Н. Симанского я потерял А. И. Григоровича из виду. Он сторонился общественной жизни, предпочитая ей книги, а я был поглощен эмигрантской «политикой», причинившей мне в последние довоенные годы множество неприятностей. Осенью 1939 года Германия напала на Польшу и началась новая эпоха.

* * *

Только немногие русские варшавяне понимали тогда, что им сулит вероятное поражение Гитлера. А. И. Григорович был более предусмотрительным. Летом 1942 года он пожелал меня увидеть. Я был тогда председателем Русского Комитета и пригласил его в мой кабинет, которому великолепный, большой портрет Николая Первого и мраморный бюст Александра Второго придавали торжественный, парадный вид.

Он мало изменился с тех лет, когда мы встречались за гостеприимным столом П. Н. Симанского. Как в мирное время, он был скромно, но тщательно одет. Однако, под его спокойной внешностью таилось мрачное предчувствие.

— Я стар — сказал он — и проживу недолго… Когда умру, некому будет позаботиться о вещах, которые мне дороги… Вы моложе и, я знаю, не оставите их, когда настанет неизбежная опасность… Пожалуйста, примите на хранение эту шкатулку… Вы найдете в ней портупею государя Николая Павловича и перчатки его супруги…

Благоговейно я принял эти вещи и взглянул на портупею. Она была сделана из отлично сохранившейся, крепкой ленты двух цветов — желтого и голубого. Под нею я увидел пару женских лайковых перчаток, которые император хранил всю жизнь. Они, очевидно, много говорили его сердцу. На дне шкатулки я обнаружил исписанный старинным почерком, со многими завитушками, трижды сложенный листок бумаги. Развернув его, я прочитал:

— Портупея Императора Николая 1-го и перчатки Государыни, его жены.

Генерал от Кавалерии Андрей Александрович Куцынский, служа в III Отделении Корпуса Жандармов при графе Бенкендорфе, часто бывал во дворце, знал многих служащих при Императоре Николае Первом. В 1855 году, находясь в Варшаве в отставке, отправился в Петербург, поклониться праху обожаемого Государя. Встретя старых знакомых слуг Государя, просил дать ему на память вещицу, не имеющую цены, но бывшую близко к Государю, и получил эту портупею и перчатки, найденные в Его кабинете, в бюро, вероятно Супруги его Александры Феодоровны, бывшей еще невестой. Портупею эту Государь носил до последнего дня, пока слег в постель.

После смерти Генерала Куцынского, в 1875 году, досталась эта портупея и перчатки его сыну, Александру Андреевичу Куцынекому, адъютанту Наместника Царства Польского, Графа Берга. В 1878 году, Полковник Куцынский, уезжая за границу, по дружбе ко мне, зная, как дорога мне память покойного Государя, подарил мне эту портупею и перчатки.

Варшава, 1878 г.

Отставной Подполковник Сумского Гусарского полка Михаил Федоренко.

* * *

Кроме портупеи и перчаток, А. И. Григорович передал мне литографию, которую я бережно храню, и портрет подполковника Федоренко. Со взбитой над теменем прической и короткими бакенбардами он был на нем похож на героев александровской эпохи.

Когда, в июле 1944 года, советские войска подошли вплотную к Варшаве, мне пришлось заняться эвакуацией русских эмигрантов. Вывезти портрет не удалось, но шкатулка и ее реликвии были спасены. Я долго их хранил, но, состарившись, опрометчиво передал на хранение Кубанскому музею, разрушенному распрей зарубежных «атаманов». Последний из них, инженер А. В. Бублик, на двукратную просьбу о возвращении принадлежащих мне вещей ответить не соблаговолил.

Книга

Habent sua fata libella

(Латинская поговорка)

Есть и у книг своя, порой необыкновенная судьба… В трудные годы жестокой войны те, кому я так или иначе помог, отмечали в Варшаве мои именины, присылая цветы, превращавшие служебный кабинет в оранжерею, но 8-го октября 1943 года я получил не только розы, гвоздику и сирень. Другой подарок мне — по поручению нескольких друзей — передал X., бывший в мирное время активным деятелем состоявшего из польских граждан Русского Народного Объединения. Он принес книгу в ярком, парчевом переплете, поврежденном в одном углу. Раскрыв ее, я увидел прекрасные, цветные фотографии икон и фресок не известного мне храма, а, взглянув на заглавие, узнал, что получил напечатанное петроградской Экспедицией заготовления государственных бумаг описание Феодоровского собора в Царском Селе, сооруженного по почину императрицы Александры Феодоровны, часто в нем молившейся. При любых обстоятельствах эта редкая книга была бы ценным подарком, но больше, чем ее великолепие, меня поразила надпись на заглавной странице. Я увидел, что стал обладателем исторической реликвии. В день Рождества Христова, 25-го декабря 1916 года, за два месяца до событий, которые привели к крушению монархии, император и императрица подарили эту книгу со своими автографами доктору Владимиру Николаевичу Деревенко, который позже не покинул их в несчастьи.

* * *

Судебный следователь Н. А. Соколов, автор «Убийства Царской Семьи» (издательство «Слово», Берлин, 1925 г.), неоднократно называл этого придворного врача д-ром Деревенькой, но в справочнике «Весь Петроград» за 1915 год (издательство А. С. Суворина) значится живший тогда в одном из царскосельских дворцовых зданий лейб-хирург и приват-доцент Императорской военно-медицинской академии В. Н. Деревенко.

* * *

В Тобольск он прибыл не с царской семьей, а несколько позже — с преподававшим английский язык наследнику и великим княжнам Сиднеем Гиббсом и с фрейлиной, баронессой Софией Карловной Буксгевден. Там ему и