— В смысле «всё»? — послышался от пруда голос Романова. — Да с чего ты решил, что он сам?

— Максим… — практически умоляюще отозвался Старченко, стоявший рядом с напарником и явно уговаривавший его вылезти из камышей.

Тон его стал тише, мягче — как у человека, который уже понимает, что кричать бесполезно. Но смотрел Старченко на Веру, и во взгляде его читалось то же, что Серёга видел в другом, обращённом на неё — так на неё украдкой глядел Пётр. Тоже колебался, объяснить или нет.

Романов, поскользнувшись, рухнул в воду. Дилетант. Брызги взлетели, на мгновение ослепив всех, кто стоял ближе. Где-то кто-то вскрикнул. Кто-то дёрнулся было к пруду, но замер — дурак сам залез, сам и вылезет. Старченко разразился потоком фраз, включающим реплики вроде «я старше по званию», «хорош» и «хватит позориться». Он почти не повышал голос, но каждая фраза ударяла.

Тут же рядом с ними материализовались Родионович со своей благоверной Дарьей Андреевной. Как всегда — появились из ниоткуда. Бабка что-то щебетала про «вымок, миленькой», похлопывая себя по подолу и причитая, как по бумажке. Родионович зазывал в баню — как на базаре: весело, с широким жестом. Старченко отрезал: «Не положено». Молодой огрызнулся: «Я в таком виде никуда не поеду».

Серёга поднялся и зашагал к дому. Не дойдя до крыльца, он со вздохом опустился на скамейку у калитки и молча смотрел, как Родионович с Андреевной ведут Романова к себе — в баню.

— Только разрешения спроси! — крикнул в спину напарнику Старченко, шедший за ними.

Он был раздражён, но уже без сил — этакий родитель, который повторяет в пятый раз и уже не ждёт, что его послушают. Романов даже не оглянулся.

Люди у пруда исчезли, только Марина стояла, не шевелясь, на своём крыльце, провожая взглядом чёрный мешок, уже убранный в одну из машин. Задние двери автомобиля закрылись, завёлся двигатель.

— Сестре его позвонили? — спросил Серёга у Старченко.

Не положено, конечно, было так спрашивать, но Серёга знал, что тот ответит. Они давно уже перешли ту черту, где «не положено» имеет хоть какое-то значение.

— Позвонил, — подтвердил Старченко. Кивок его вышел короткий, почти машинальный — как у тех, кто давно привык делать свою работу, даже когда та их уже не касается. — Вера эта давно тут?

— Дня три.

— Знает?

— Если не дура — разберётся. Вроде не дура, — Серёга снова отпил из бутылки.

Вера, закончив говорить с мужем, махнула рукой, развернулась и решительно направилась к Серёге. Шла быстро, тяжело дыша, и видно было: всё в ней за эти дни устало и вышло из строя, но пока держалось — на одной только злости.

— А ты не расскажешь ей? — снова заговорил Старченко.

— Зачем? — Серёга откашлялся. — Тебе рассказал, сильно ты мне тогда поверил?

— Извинялся уже, больше не буду, — покачал головой Старченко и зашагал к бане, как только Вера приблизилась к ним.

— Нормально я, — предвосхитил Верин вопрос Серёга.

Она была раздражена — даже ему это бросилось в глаза. Рукава вон закатала, дышит тяжело, руки подрагивают, раскраснелась, губы плотно сжала. Замечает, что с мужем что-то не так, только в слова эту мысль облечь не может. Серёга видел таких — непонимающих, неверящих — и не считал необходимым что-то им объяснять. Если дурак — такая твоя судьба.

Но эту девчушку Пётр зачем-то берёг. Сомнительное, конечно, поведение, с учётом того, что он ей продал дом, не рассказав, что это за место. Может, хотел потом, да не успел? А может, думал, что она сильная, справится?

— Ты ж знаешь, что если кажется, что человек переменился, то это тебя домовой дурит? — спросил Серёга.

У Веры опять округлились глаза. Ему подумалось, что только с таким выражением лица он её обычно и видел.

— Чего? — выдохнула она.

— Чтобы удержать, — пояснил Серёга. — Память тебе коверкает, чтобы не уехала никуда.

Он сказал это размеренно, как читают инструкцию — никакой мистики, только факт. Вера покосилась на бутылку у него в руках, а потом скрестила руки на груди и посмотрела вслед уходящим по дороге полицейским.

Все они боялись — так заведено было, так было положено. Серёга это прекрасно знал — они давно между собой договорились новеньких предупреждать. Хотя из тех, кто договаривался, уже и не осталось никого почти, а новенькие, что бывали раз в пятилетку, в первую же ночь уматывали. Только эта вон задержалась.

Серёга знал, что никогда отсюда не уедет. Он сросся с селом, стал его частью. Не жил где-то вне и не собирался пробовать. Зачем? Где родился — там и пригодился.

Серёга вообще не понимал людей, даже Петьку. Говорят не то, что думают, а думают не то, что чувствуют. Плутают сами в себе, как в чаще, и дорогу назад найти не могут — ни за год, ни за десять, ни за всю жизнь.

Он про себя всё давно знал. Вера вон посмотрела, ничего не сказала, а взглядом осудила. Ну, ничего. Он сегодня напьётся так, чтобы горе, поднявшись за край, вылилось на землю и в ней затерялось, а завтра встанет и об этой боли не вспомнит — дом позаботится. И будет Серёга снова жить. Много раз так было. Это уже, можно сказать, традиция. Плохая и рушащая слабую телесную оболочку, но традиция.

От людей непонятно, чего ждать. Клянутся тебе в вечной любви и уходят. Обещают приехать, а потом звонят и ссылаются на большую нагрузку на работе. Слушают, что после заката нельзя на улицу выходить, кивают, а от первого же шороха за печкой вылетают из дома, как оголтелые, в ночь. Говорят, что всё хорошо, а потом идут к пруду, когда ты уснёшь и не сможешь их остановить.

Как с людьми жить, Серёга не знал. С собой давно разобрался. А с этими всё было предельно ясным. Не нарывайся, уважай их правила, и будет тебе счастье.

А эта вон не понимала. Что там у неё в голове творилось — бог весть, не поделилась бы она — городская, с какой-то там интеллигентной профессией, гордая — с ним, местным алкашом.

Ну, пусть тогда увидит.

— Пошли, — он встал и, качнувшись, всё же устоял на ногах — по привычке. — Пошли, ментам скажешь,