Вере снилось, что она стояла на обочине дороги и пыталась поймать машину. Тёмная дорога уходила вдаль, в сторону, где уже не было звёзд. Холодный дождь сковывал тело, проникая под одежду, в кости, в дыхание, в самое сердце.

Автомобили один за одним проносились мимо — без остановки, без сигнала, без света в салоне. И Вера слышала свой голос, идущий не от неё, а откуда-то извне — из другого тела, из другого времени, из радиопомех на границе сознания:

— Помогите, прошу! Помогите!

Вера оборачивалась и видела очертания лежащей на боку машины — перекрученной, поглощённой собственной тенью. Было так темно, что рассмотреть её было почти невозможно — не силуэт, а пятно, в котором угадывалась боль.

Вода заливала глаза и лицо, хлестала по щекам, а Верина рука, сжимающая телефон, дрожала — не от страха даже, а от бессилия, от осознания, что она не дозвонится, что сигнала нет, что никто не услышит.

— Помогите! — кричала она и знала, что не будет ни спасения, ни счастья.

Когда Вера проснулась — всё тело ныло: то ли от вчерашней беготни по селу, то ли от того, как болезненно отдался в душе тревожный сон.

Она долго лежала, смотрела в потолок и думала. Между трещинами в досках ей мерещились дорожки, созвездия, прорехи, через которые можно было бы выбраться наружу, в реальность, где всё объясняется, всё имеет смысл, и конец дня — это действительно конец, а не предисловие к следующей катастрофе.

Сон этот был, конечно, просто реакцией сознания на неожиданную трагедию. Авария во сне — это просто вывернутая аллегория того, что происходило наяву. Только вот почему при воспоминании об этом сне так саднило в сердце?

Может, стоило последовать приказному совету участкового, сесть в машину и уехать? Просто сбежать, не оглядываясь, не спрашивая разрешения у совести, не закрывая за собой дверь? Оставить всё, что нагромоздилось за эти несколько дней? Но нет.

Она должна была дождаться похорон Петра, помочь проводить его в последний путь. Это было важно сделать — не столько для него, сколько для неё самой. Да, он был ей никем, по сути, — просто дом продал. Но было кое-что, что не давало ей покоя.

Его смерть не была похожа ни на совпадение, ни на трагическую случайность. Слишком гулко она отозвалась в системе совпадений, в которую Вера поначалу так не хотела верить.

Если Вера уедет сейчас, она никогда не перестанет думать о том, что здесь произошло. Вера чувствовала, как тайна пролезла под кожу, расположилась там, дёргая за нити нервов, как бы намекая — не сейчас. Ещё не всё понято. Ещё не всё принято.

Пропажа писем, забытая записка, капкан, Тихон, Соломонида, ключ-подарок от Харитона, недомолвки, запреты, секреты и панский клад, который связывал все эти линии вместе, сплетая их в паутину, в которую по глупости или по наитию Вера уже попала, и вырваться теперь не могла.

Вера вспоминала, как Пётр тащил её, бьющуюся в истерике, к дому Серёги в ту ночь, когда захлопнулся капкан, и понимала — чужие люди так не делают.

Так делают только друзья.

А с друзьями нужно оставаться до конца.

Глава 10. Наизнанку

С утра Вера покинула спальню тенью, дошла до кухни, умылась и налила себе стакан воды. Шерлок вышел за ней следом и захрустел кормом в углу, у чердачной лестницы. Всё было почти безмятежно, и казалось, что череда странных и страшных событий прошедших дней и вовсе не происходила. Но на обеденном столе так и стоял забытый там вчера ноутбук и чашка недопитого Верой чая, подтверждая: всё было, не сомневайся.

Дима не спал — он сидел на диване и сканировал жену взглядом:

— Поговорим? — спросил он.

Вера кивнула.

Дима объяснял: мол, такое, как вчера, происходит не каждый день, и он не был морально готов. Просто растерялся, не знал, как себя вести. Его фразы звучали ровно, даже слишком — как голос ведущего вечерних новостей, рассказывающего о беде в далёкой стране. Ни надрыва, ни боли — только грамотное сочувствие.

В его словах была доля правды: они действительно никогда не сталкивались со смертью лицом к лицу — Дима так и сказал. От этих слов в Вере что-то шевельнулось, но тут же утихло, когда Дима подошёл к ней и протянул руки, как бы спрашивая разрешения, можно ли её обнять.

Вера обняла его, и в этот короткий миг её сердце почти поверило, что всё по-прежнему, что всё можно исправить. Что всё, что было вчера — не больше чем сон, дурной, сбивчивый, но не имеющий силы наяву.

Дима извинялся, говорил и про события ушедшего дня, и про вытащенную записку, и про книгу, и про их недомолвки. Всё в его речи было правильно, выверено, будто он и правда всю ночь подбирал слова, репетировал, вымерял паузы. Мол, записку я забрал, чтобы ты не вспоминала, чтобы не ранила душу, чтобы не терзалась.

Но кто давал ему право выбирать, что ей помнить?

Вера чувствовала, как угасает в ней трепет и тепло, что столько лет поднимались в душе, когда она смотрела на Диму. Чувствовала — и думала о другом.

Что на полу были видны крошки стекла, сметённые не до конца. Что исчез куда-то радиоприёмник на столике у окна — тот самый, старенький, дребезжащий. Что ноутбук и её чашка стояли как-то по-другому — она ведь никогда не ставила чашку слева, только справа. Маленькая привычка, но твёрдая, как обет.

А ещё — вспоминала, что Дима вчера не пил чай вместе с ней. И что она не видела, чтобы он ел — ни вчера, ни на застолье. Она и сама не чувствовала голода: за вчерашний день не съела ни крошки — и даже не заметила этого. Только по инерции насыпала корм коту. С другой стороны — оно и понятно. На фоне стресса аппетит и голод отступают, давая дорогу более важному. Телу, погружённому в чувства, еда становится обузой.

Вера отстранилась от Димы и хотела спросить, что тут было ночью — но не стала. Он говорил правильные вещи, слишком правильные, чтобы быть правдой. Значит — и на этот вопрос не ответит истиной, а подберёт удобную вариацию.

Вера всё же взяла из холодильника кусок шашлыка и огурец. Как только она проглотила еду, ей стало понятно, что это всё-таки было необходимо — даже сил прибавилось. Дима говорил что-то