— Вон пошла! — закричал участковый. — Чтоб я тебя больше здесь не видел!

Вера развернулась и быстро зашагала прочь — не потому, что ей велели, а потому что не могла больше смотреть на этот балаган. День был настолько паршивым, насколько можно было придумать.

Серёги на дороге уже не было — да и не хотела Вера никого видеть. Хотелось тишины, нормального воздуха, хотя бы нескольких минут без запаха гари, страха и безумия. Широкими шагами она дошла до дома, чувствуя, как вся дрожит: то ли от злости, то ли от того, что всё вокруг снова и снова отказывалось подчиняться логике.

Вера вошла внутрь и захлопнула за собой дверь:

— Дим, чего двери нараспашку оставляешь? — громко выпалила она в комнату.

— А что? — Дима сидел на диване с «Народными поверьями» в руках. — Проветрить захотелось.

Вера посмотрела на него, и внутри неё всё взорвалось. Она сжала кулаки, на миг подумав сдержаться — ведь устала, ведь вымотана, ведь не время, — но потом всплеснула руками, и злость вырвалась наружу:

— Ты смеёшься, что ли? — кровь шумела у неё в ушах, а сердце колотилось. — Я тебя не узнаю! Человек погиб, а ты не удосужился за забор даже выйти…

— Ты мне это ещё на улице сказала, — откликнулся Дима, меланхолично переворачивая страницу и выглядя лишь свидетелем собственного равнодушия.

— А сейчас уселся читать? Ты криков не слышал? — она сама не заметила, как оказалась рядом с ним и выдернула книгу из его рук. — Да ты вчера сказал, что всё это бабьи сказки, а тут про нечистую силу читаешь? Что с тобой происходит?

Вера повернула страницу к себе и скользнула по ней взглядом:

«…домовой принимает обличье того, кого ждали. Является в образе ушедшего или умершего, чтобы утешить, удержать, задержать…»

— Да все, что ли, с ума посходили? — Вера отбросила книгу от себя, в проём двери в спальню, и та упала у кровати, зашуршав страницами. — Не бывает такого! Не бывает!

— Хоть кто-то ещё так думает в этом селе — кроме тебя? — безучастно спросил Дима.

Вера ещё что-то хотела сказать, но на кухонном столе зазвонил телефон. Силясь унять гнев, она развернулась и подошла к разрывающемуся устройству:

— Да кому там что ещё надо? — выдавила она из себя. На экране высветился контакт Светы. — Господи, — выдохнула Вера и прикрыла глаза.

Она про неё и не подумала — а стоило. Она знает? Не Вере же ей сообщать. Если не знает — что говорить? И, главное, что говорить, если знает?

— Алло, — сказала Вера в трубку и внутренне порадовалась, что это прозвучало даже спокойнее, чем она старалась.

— Здравствуйте, — раздался с той стороны заплаканный голос вечно весёлой Светы. — Вы же знаете?

— Знаю, — просто ответила Вера.

— Я до Серёги не могу дозвониться. Пьяный?

— Пьяный, — подтвердила Вера, чувствуя себя попугаем-повторяшкой.

— Если Вам нетрудно, передайте ему, пожалуйста, что мне сказали, проблем никаких не будет, — Света всхлипнула, и у Веры сжалось сердце. Чем ей можно было помочь? Да ничем. — Я знаю, что Вам после Вашей истории это тяжело, но Вы не откажетесь передать ему, что похороны послезавтра? В селе. Чтоб подготовился.

После её истории? А Пётр когда-то говорил про то, что ей было тяжело. Она опять чего-то не помнила, или эти двое что-то не так поняли?

Задавать этот вопрос Вера не стала — не время было расспрашивать бедную женщину. Просто пообещала, что зайдёт к Серёге, выразила соболезнования и поморщилась от того, как жутко и бесцветно это прозвучало.

Вера вышла из дома, пересекла дорогу и постучала к Серёге. Тот появился на пороге, тяжело опёрся о косяк и, выслушав её, молча кивнул и закрыл дверь. В любой другой ситуации Вера бы охарактеризовала его, как «пьянь», но сейчас даже мысли такой не допустила. Просто не было сил.

Возвращаясь домой, Вера увидела, как Старченко усаживал Романова на заднее сиденье служебной машины. Участковый повернулся, посмотрел на Веру, покачал головой так широко, что ей показалось, что даже на таком расстоянии она услышала, как тяжело он вздохнул, и тут же отвернулся. Вера не стала к нему подходить. Нечего связываться с сумасшедшими.

Стараясь не смотреть в сторону пруда — само это направление было способно снова вытащить из её памяти то, что она всеми силами пыталась забыть — Вера вернулась в дом, прошла в спальню и заперла дверь. Сейчас она не хотела ни видеть Диму, ни говорить с ним.

После её возвращения с холма она не успела поднять в разговоре с Димой тему её записки, которую тот зачем-то убрал себе в карман. Потом было, мягко сказать, не до этого, а теперь — просто не надо. Было ощущение, что между ними выросла стена — невидимая, но плотная, как холодное зеркало.

Дима переменился. Она села на кровать и задумалась: а они когда-нибудь ссорились? Хоть один раз? Хоть в чём-то не совпадали?

— Не знаю вообще, зачем ты это сохранила, — буркнул Дима из-под одеяла. — Чтобы запомнить, что у нас был тяжёлый период? Был. Ты плакала. Я знал.

Сложный период — почему? Жили всегда душа в душу, всегда друг друга понимали. Это она помнила отчётливо — такое невозможно забыть. Вере всегда казалось, что добрее Димы человека вообще ещё не придумали, кажется. Любимых все склонны идеализировать, но не до такой же степени?

— Вон, Пелагея твоя говорила, что это домовой внушает воспоминания, а плохие убирает, чтобы хозяев задержать, — глаза Харитона сверкнули.

Да какой домовой, Господь милосердный! Откуда они этого понабрались? Вера со злости даже пнула стену перед собой. Шерлок, что, оказывается, спал на кровати позади неё, мяукнул, протестуя.

Не может такого быть. Не может, не может, не может! Коллективное помешательство — только и всего. Застряли в своём пузыре и не видят, в какую ахинею верят. И участковый столько лет с ними провёл, что за компанию начал с ума сходить. Зачем он накричал на бедных стариков, зачем молился и крестился?

И Серёга туда же: «Попробуй это объяснить». Да мало ли объяснений? Может, Романов перегрелся, а может — сегодняшние события на него так повлияли. Молодой ещё, неопытный, воспринял слишком близко к