— Вот чёрт, — выдохнул Серёга.

Харитон тут же ободряюще похлопал его по плечу. Один из полицейских приблизился к ним и остановился, кивнув.

— Сколько лет, — безрадостно бросил Серёга.

— Много, — ответил участковый Старченко и пошёл к пруду.

Засновали люди, растянулась лента, замелькали чемоданчики, перчатки. Шуршание скотча, скрипы молний, сухие щелчки — всё это накладывалось на гул голосов, создавая ощущение беспокойного муравейника.

Серёга отлично помнил, когда Старченко приехал в село впервые, хотя с того дня прошло без малого тридцать лет. Тогда этот человек, теперь уже изрядно пополневший, поседевший и обзаведшийся непроходящей усталостью в глазах, был молодым и перспективным. Наверное. Кто ж его знает, как у них там всё устроено?

И эта повторившаяся картина отдалась в груди Серёги жаром: день, клонящийся к закату, пруд, подёрнутый ряской, толпа, тело. Только кто-то вокруг постарел, а кто-то не изменился ни на день. Трава у воды казалась всё такой же, и запах был тот же — тяжёлый, тинистый, как стоячее время.

Вот только у кромки воды лежал теперь не кто-то, а Серёгин друг.

Единственный. Самый лучший.

Где-то рядом уже затарахтел молодой полицейский — Серёга услышал краем уха, как тот представлялся — в таком-то звании Романов. Звонкий, уверенный, новый, чистенький, с характером. Пока ещё с характером.

Слышали что-нибудь? Где вчера были? Вы обнаружили? Как заметили? Кто вызывал? Вопросы долетали до Серёги ничего не значащими отрывками. Они звучали, как капли дождя по шиферу — часто, но мимо.

— Как Ваша фамилия?

— Жаворонкова, — почти пропела Марина.

Рядом дёрнулась Вера: Серёга заметил, как она напряглась, услышав эту фамилию. Он зажмурился, лишь бы не прислушиваться. Всё это было слишком знакомо — как старая песня, которую не хочешь слышать, но знаешь наизусть.

— Соседка, Марта увидела, — прозвучал через какое-то время сбоку голос Веры. — Я выбежала на крик. Когда поняла, что… Кто это… Позвонила в полицию. Нет, ничего не слышала, нет. Утром здесь проходила, но не заметила. Дождь сильный был днём, да.

Слова звучали правильно, по порядку, но в них чувствовалась дрожь. Серёге тоже задавали вопросы — он даже отвечал, но как-то сквозь туман.

Вы вчера пили? Пил. Лучше б спросил, когда я в последний раз не пил.

А он пил? Тоже пил. Тоже на застолье? Да. Много? Как все. И это много? И это много.

Давно вы его знали? Всю жизнь.

Он где проживал? У меня. Временно. Собирался уезжать скоро.

Ночью слышали что-нибудь? Нет.

Если бы слышал, остановил бы идиота.

— Максим, иди сюда! — окликнул Романова Старченко.

И тот исчез. Вера снова что-то говорила.

— Он утонул, — буркнул Серёга себе под нос, но знал, что Вера услышала. — Просто утонул. Сейчас заберут и уедут, как тогда.

— Как тогда? — переспросила Вера.

Но он уже снова замолчал. Пришёл Ярослав, протянул ему бутылку, и Серёга тут же отхлебнул, даже не поморщившись от горечи.

Когда вокруг стало прохладнее, Серёга наконец-то очнулся. Потянуло сыростью и железом. Двое полицейских говорили теперь с Григорьевичем:

— Да кто ж его знает-то? — восклицал Григорьевич. — Мы с дочкой в доме и во дворе весь день были, на улицу и не выглядывали. Да в голову бы никому такое не пришло! Вчера весь день смурной был, вот и… Вот дурак! — он горько отмахивался и переводил взгляд куда-то вдаль.

Григорьевич вытирал лоб платком, а руки у него дрожали — не от возраста, от другого. Романов начинал злиться — это было видно по его разрумянившемуся лицу. Он топтался на месте, сжимал пальцы в кулаки, нервно подёргивал ремень. Старченко смотрел не на Григорьевича, а сквозь него: он понимал, что всё это — фарс. Да все понимали. Кроме молодого Романова. И Веры, наверное.

Тишина вокруг стала плотной, как тесто, в котором завязли звуки. Это безмолвие нарушало только бормотание Григорьевича и треск радио из машины, оставленной у обочины.

Серёга помнил село столько же, сколько самого себя. Когда ребёнком был — была и компания, и друзья. Потом все стали разъезжаться, а он отучился и вернулся. Никогда он не понимал тех же Светку с Петром — что там такого в этих городах, что всех туда с неумолимой силой тянет?

Здесь всё всегда было понятно. Даже в юности, когда всё стало потихоньку превращаться в сегодняшнее положение дел — всё равно было ясно, что к чему. Может, это из-за того, что тогда ещё не стеснялись объясняться вслух.

А когда Петька засобирался в армию, а Марина… Сделала то, что сделала, всё переменилось окончательно.

У Серёги была жена — познакомились в техникуме. Женились, Петька тогда тосты говорил и невесту воровал. Дочка родилась. Петька её крёстным был. Всё было, хотя село менялось до неузнаваемости. А теперь Петька — вон он.

Серёга помнил, как жена умоляла уехать, кричала и говорила, что «больше не может так жить», плакала, в коридоре у стены стояла, руками за голову держалась.

— Это мой дом. Здесь я родился, здесь и умру, — отвечал ей Серёга.

Его жена плакала, собирала вещи, пеленала дочку. А потом за ней навсегда захлопнулась дверь. Буднично так — без хлопка.

Теперь закрылась и за Петром — не в буквальном смысле, но точно так же.

Серёга ни на секунду не засомневался, что именно случилось. Стоило этого ждать. Не нужно было рассчитывать, что Петька смирился и начал жить так, как будто долгих тридцать лет назад ничего не произошло. Пётр не умел забывать и закрывать глаза.

А Серёга умел. И возвёл это умение в культ.

— Вы серьёзно сейчас это говорите? — голос Романова звучал уже с другой стороны. Марта, сжавшаяся в комок, стояла напротив него, чуть не плача. Она прижимала руки к груди, силясь спрятаться — не от слов, а от того, что таилось за ними. — Вода его забрала? Что, русалка в ночи из пруда вылезла и песней его заманила? Женщина, идите, таблеточек выпейте, не мешайте!

Старченко аккуратно тронул Романова за локоть, но сильно верящий в себя молодой полицейский уже шагал обратно к пруду.

Сзади охала Соломонида, приговаривая, что всему виной их вчерашнее пьянство. Тон у неё был такой, что становилось ясно: она, собственно, всех предупреждала, а теперь просто констатирует факт.

Вера отошла и, размахивая руками, через забор что-то громко объясняла этому своему Диме.