— Чего читаешь?

— Да то же, что ты, — Вера указала на книгу, оставленную Димой на столе, и невольно задержалась на открытой странице взглядом:

«В грозу бесы особенно опасны — в это время они с особой силой искушают и путают человека. Они боятся Ильи Пророка, скачущего по небу в огненной колеснице и стремящегося попасть в чертей молнией».

— Как в тему, — заметила Вера.

— Да и у тебя в тему, — Дима ткнул пальцем в экран. — Марина заходила, говорила, что предложение о бане в силе. Часов в шесть можно будет сходить, — он взял её за плечи и немного их размял. — Ты как, сильно промокла?

— Да нет, под деревом спряталась, всё хорошо.

Дима снова завалился на диван с книгой, и Вера осталась одна — с экраном и странным ощущением: они не дома, а внутри какой-то притчи, откуда их могут выгнать за любое неверное слово. Она вспоминала, какие ещё запреты слышала от местных. «Когда много знаешь — теряешь страх», — так Николай говорил? Кажется, наоборот: от объяснений стало куда спокойнее. Словно бы чёткие названия расколдовывали пугающие тени — придавали им форму и границы.

Местные вполне могут в них верить — чего бы нет. А вот ей — необязательно.

«Почему нельзя оставлять хлеб открытым?»

Да, вот оно: незакрытый и не осенённый крестным знамением хлеб — как и любая другая еда — становится лёгкой добычей нечисти. Она ворует еду и питается ею. Ага, могла бы и сама догадаться.

А про хлеб… Про это, кажется, бабушка ей в детстве говорила. Или нет? Обрывок памяти был неуловим, как сон — вроде бы она сидит за столом, и кто-то взрослый резко накрывает буханку полотенцем…

— Дим, — позвала она. Он повернулся набок, чуть приподнявшись, чтобы её лучше видеть. — Ты тут ничего не забываешь? — спросила Вера, пристально глядя на мужа.

— В смысле? — Дима потянулся.

— Ну, слышал что-то когда-то, тут опять это слышишь и понимаешь, что забыл. Или сделал что-то, а не помнишь как.

Дима рассмеялся — коротко и по-доброму:

— Это, милая моя, старость подбирается, — отозвался он. — Я тоже много чего забываю, не переживай. Мы ж люди, а не механизмы.

Вера пожала плечами: может, и так. Его ответ — простой, человеческий — устраивал её больше, чем теория про отравленную воду или заражённый ветер. И уж точно больше, чем быличка про домового, питающегося забытым хлебом.

В комнате снова разлилась тишина — густая, как вечерняя дымка. С кухни доносилось размеренное тиканье настенных часов — ритмичное, почти убаюкивающее. Вера открыла очередной сайт с народными поверьями. Страница встретила её внушительным списком — целой энциклопедией нечисти: кикиморы, банники, дворовые, овинники, упыри.

Она прочла, что иголка в дверном косяке нужна не только от дурного глаза, но и от нечисти, что в баню нужно заходить, только попросив разрешения… У кого? У бога? У банника? А в лес ночью или в непогоду ходить нельзя — не просто потому, что там темно, а потому что леший в это время особенно силён.

Вера наткнулась даже на типологию мертвецов: заложные — умершие насильственной смертью и связанные с вещами или незаконченными делами; неупокоенные — неотпетые или непогребённые; игоши, умруны.

«Умруном становится первый покойник, похороненный на кладбище. По некоторым сообщениям, чтобы избежать его появления, селяне часто не хоронили первого умершего достаточно долго, сохраняя тело так, как могли, и дожидались, пока в селе не станет ещё одного человека. Умрун не опасен для людей, так как его основная функция — следить за другими покойниками и кладбищем, однако, разумеется, он тоже относится к нечистой силе».

— Ужас какой, — пробормотала Вера.

За окном что-то промелькнуло, и Вера подняла глаза. Это Марта прошла по улице, в сторону выезда из села.

Марта. Её ведь Пелагея тоже упоминала в своём письме — как и Серёгу. Какая-то связь — пока непонятная, тонкая, почти неуловимая — тянулась от этих имён к самому центру происходящего.

Марта жила в соседнем доме, и, кажется, окна её комнаты как раз выходили на чердак Веры. Может, она видела, как кто-то лез туда позавчера ночью? С другой стороны — если видела, почему вчера не сказала, когда за столом сидели? Может, подумала, что ситуация не располагает? Да и любопытных ушей кругом было полно.

А если вор писем, а заодно и искатель панских сокровищ — один из соседей? Эта мысль приходила Вере в голову уже не в первый раз, но теперь показалась особенно убедительной. Григорьевич, Марина, Серёга, Марта — ближайшие соседи. С другой стороны, им-то как раз легче всех было бы залезть в дом ещё до Вериного приезда. Но…

Марина — точно нет. Вера помнила: когда захлопнулся капкан, Марина окликнула их с Петром со своего крыльца. Григорьевич — тоже вряд ли. Он старик, как бы он взобрался на чердак, даже если бы и захотел? Серёга тоже был у себя, когда капкан сработал. Да и не попал бы в него — он сам его ставил. А Марта… Марта казалась самым последним кандидатом на роль местного следопыта.

Теория о соседях, пожалуй, несостоятельна. Да и почему Вера вообще думает на кого-то из них? Ведь это мог быть кто угодно — как из тех, кого она уже видела, так и из тех, кто так и остался для неё в селе безликой тенью. И что толку в этих её обрывочных сведениях и клочках слов, собранных наспех? Всё зыбко, всё хрупко, всё скорее о внутреннем предчувствии, чем о настоящем выводе.

Но даже с учётом этой шаткости все следы упрямо вели к Тихону. Если кто-то в селе и мог залезть на чердак, рыться в старых бумагах и искать клад, то именно он — потомок вора панских ценностей, так явно радеющий за сохранность исторического наследия — помогающий священнику в уходе за склепом и колокольней. И уж слишком кстати была эта перевязанная рука Тихона — чем не невольная улика?

Надо было поговорить с Мартой. Может, что видела? Захочет ли она говорить сейчас? Не угадаешь. Но попробовать стоит.

А ещё стоило зайти к Тихону. Просто познакомиться невзначай, без давления, под благовидным предлогом. Присмотреться к лицу, к реакции. Если начнёт оправдываться до того, как его в чём-то обвинили — это уже будет ответ.