найти что-то, ради чего можно молчать и таиться. Мысль оформилась и вспыхнула в сознании Веры, как первая ночная звезда.

Клад.

Слово прозвучало в голове глупо — но слишком много им объяснялось. Вот, в чём ценность писем, что Пелагея хранила в доме. Вот зачем они кому-то понадобились: кто-то, как и Вера теперь, догадался, что именно искали старушка и священник. Но ведь письма украли только после того, как Вера въехала в дом. Почему? Почему не раньше — пока он минимум год стоял пустым?

Может, не хотели поднимать шум — в домах рядом ведь живут люди. А может, потому, что не знали, где искать. Дом старый, вещей у Пелагеи было много, письма лежали среди них — и заметить, и найти их было не так просто. Вера и сама обнаружила их только тогда, когда разобрала все шкафы и вытряхнула все ящики.

А потом положила письма на столе. На виду.

Может, кто-то ждал. Может, кто-то следил. И как только стало ясно, что письма найдены — пришёл за ними. Но кому это могло быть нужно?

Вера завернула за колокольню — туда, где, по словам Марты, стояла обжитая священником пристройка. Вера качнула головой, пытаясь стряхнуть с себя паутину мыслей. Откуда-то за зданием раздавались глухие удары — ритмичные, медленные. Она обогнула жилище батюшки, и почти сразу увидела человеческую фигуру, а рядом с ней — холм свежевыкопанной земли.

Мужчина в чёрной рясе стоял в яме и копал, не поднимая головы. Лопата раз за разом уходила в землю и взмывала вверх, отправляя в полёт очередной ком земли. Движения у него были ровные, привычные, словно он делал это уже не раз, а копал не землю, а тишину, утрамбованную под ногами.

Когда Вера зашагала к нему, он не обернулся — только воткнул лопату в землю, выпрямился и заговорил так, будто просто продолжал давно начатую беседу:

— Вот Вы и пришли. Я ждал, что не сразу, но всё-таки дойдёте.

В его интонации не было ни удивления, ни приветствия — только факт. Вера остановилась шагах в десяти от священника.

— Простите, что отвлекла…

— Приходящего ко мне не изгоню вовек, — отозвался он, наконец повернувшись.

Николай ловко выбрался из ямы и посмотрел на неё: прямо, без враждебности, но и без улыбки. Как человек, у которого всё внутри на месте, а чужое — не его дело, если его не просят:

— Ну, раз пришли, меня Вы знаете. Меня Николай зовут. А Вы, стало быть?.. — спросил он.

— Вера, — она кивнула в знак приветствия.

— Вера — это хорошо, — с доброй усмешкой отозвался Николай. — Её тут давно не хватает.

Он говорил негромко, но в нём чувствовалась твёрдость — такая, какая бывает у людей, которые привыкли держать слово и землю под ногами. Николаю было, наверное, за шестьдесят, но он выглядел не старым, а скорее сурово надломленным — как дерево, которое пережило бурю, не рухнув. Кожа у него была смуглая, в морщинах; глаза тёмные, оценивающие; взгляд — прямой, уверенный. Он смотрел не в душу, а на человека — так, как глядят те, кто умеет слушать и не перебивать.

Волосы у Николая были подстрижены коротко, и в седине бороды ещё цеплялись островки тёмного цвета. Ряса его была поношенная, но чистая, только на рукаве мелькнуло пятно земли. Всё в этом священнике говорило не о церковности, а о плотной, тяжёлой жизни: этот человек не только крестил и отпевал, но и рыбачил, копал, таскал, хоронил, спасал, молчал и ждал.

И всё это — в одиночку.

И глядя на него, Вера готова была развернуться и бежать до тех пор, пока за ней не захлопнется дверь в её дом. Потому что — а как спросить? «Извините, а Вы, случайно, не вели переписку с давно покойной женщиной? А не расскажете поподробнее, пожалуйста?» Как бы батюшка после такого её сумасшедшей не объявил.

А ещё страннее это всё казалось на фоне ямы, что священник рыл, когда она пришла. У ям рядом с церквями есть одно — весьма нетривиальное — назначение. А тут она — со своими домыслами и письмами, будто всё это важнее, чем свежая могила.

Но Вера взяла себя в руки и сделала пару шагов вперёд, но не к яме — чуть в сторону, а потом спросила о совсем обыденных вещах — таких, о которых задумался бы каждый на её месте. Словно просто пришла познакомиться — из вежливости. Можно сказать, по-соседски. Ещё с первого дня её мучал вопрос местных странных правил — и именно об этом она и заговорила.

Николай отвечал просто и неторопливо, словно рассказывал не в первый раз, но вопрос про правила аккуратно обходил. Объяснил только про колокол: мол, и правда — спит он по ночам плохо, с годами сон стал кусками, а по ночам с колокольни видно лучше, чем днём с земли. Дела у него не особенно громкие: службу теперь ведёт нечасто, лишь на похоронах да в особые дни, а в остальное время — присматривает.

— Стариков у нас много, детей — мало, но есть. Глядишь, заметишь что-то — и успеешь кого-то уберечь, — заключил он.

Вера внутренне обрадовалась, что Николай не перевёл тему — это ей и было нужно. Он ведь звонил в колокол в ту ночь, когда у неё на чердаке кто-то попался в капкан. Значит, точно что-то видел, и ей нужно было спросить, что именно — но не прямо, не в лоб.

— А днём Вы смотрите за селом? — уточнила она, стараясь звучать ровно.

— Бывает, — ответил Николай просто.

— А… Может быть, Вы замечали что-то странное позавчера днём? Или ночью. У меня тогда шум был на чердаке — грохот такой… Может, кто-то лазил? — проговорила Вера торопливо.

Николай посмотрел куда-то поверх её плеча, что-то вспоминая.

— Может, и был кто, — сказал он наконец. — Но, знаете… Не всё, что шумит — человек.

А потом пояснил — мол, зверушка какая-то, наверное. Мол, не может же крупный зверь на чердак залезть, как он это сделает? Кошка какая-нибудь. Отсюда таких подробностей ему не разглядеть, к сожалению.

Вера кивнула, как бы соглашаясь, но внутри всё в ней протестовало. Какая, к чёрту, кошка? Кошка не открывает двери, не трогает тетради и не забирает со столов письма. Кошка — это просто домашнее животное. А письма исчезли. И исчезли