Она подняла глаза, посмотрела в сторону села и вздрогнула. В тени ближайшего к ней дома стоял, глядя прямо на неё, Ярослав — вчерашний случайный гость на застолье. Казалось, кто-то просто выдернул его из прошедшего дня и поставил сюда как деталь пейзажа, настолько он был статичен: та же маскировочная одежда, то же сканирующее выражение лица и та же расслабленная поза.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Вера подняла руку и аккуратно ему помахала. Он кивнул, развернулся и зашагал к лесу, не торопясь. Вера тут же выкинула его из головы: мало ли зачем он там стоял? Может, перекурить остановился или высматривал что-то на холме. Не её дело.

Вера знала, зачем сюда пришла, но колебалась, точно собиралась сделать что-то совсем уж неправильное. Она медленно достала из кармана кофты пачку сигарет, чиркнула зажигалкой и только тогда, когда горечь проникла в лёгкие, всё-таки выудила и открыла незапечатанный конверт без марок. Аккуратный, почти каллиграфический почерк читать было легко.

«Пишу тебе это письмо, потому что не написать не могу. Относить не буду. Найдёшь — значит, так тому и быть. Твои письма в доме оставлю — вдруг мои прочитают.

Книга подсказала, как ты и писал. Да только не то, о чём думала. А может, и правда думала, но себе не признавалась.

Теперь я вижу твоё лицо так же чётко, как их лица. Сколько мы с тобой собирали картину по кусочкам? Всё у нас было: и имена, и слова, и средства. Только главный кусок ты утаил. Без него — всё впустую.

Я пыталась собрать слова, чтобы объяснить — и другим, и себе. Я писала тебе письма, читала твои. Мне казалось: если всё разложить по полочкам — станет легче. Но правда в другом.

Марта — смирилась. Серёга — дураком помрёт. Ничего не получится. Я больше не боюсь, а раз не боюсь — значит, уже на той стороне.

Тем, кто останется, хватит того, что ты никогда не уйдёшь.

П.

27.09.2023»

Вера долго сидела, не двигаясь, и раз за разом перечитывала письмо, надеясь между строк найти ещё какие-то слова, припрятанные на случай, если это послание прочитает кто-то, не погруженный в ситуацию, но ищущий ответы. В кофте на солнцепёке сидеть было жарко, но Вера не замечала этого. Она держала в руках письмо Пелагеи — сомнений не было. А вот всё остальное вызывало вопросы.

Вере казалось, что она спит, уж слишком много странностей было в последних двух днях. Записка, адресованная Диме, была написана ею, но когда? Не может же человек в здравом уме забыть, как написал что-то настолько личное? А Дима — с ним что творится? А с её памятью? Пётр не пришёл, ночью не проснулась от колокола и звона разбивающейся банки. И опять же — кто-то влез в дом!

Всё забрали, её записку выкинули за ненадобностью, а письмо Пелагеи обронили. Или просто не посчитали важным?

Она думала, что после прочтения этого письма ей станет легче. Ведь жила же в этом доме женщина, с соседями общалась, письма вон писала и от кого-то получала. Но нет — письмо Пелагеи было тревожным, запутанным, почти отчаянным. Вера сразу поняла: это письмо — прощание. Последнее, что эта несчастная женщина написала перед тем, как уйти в лес.

Получается, она от кого-то или чего-то бежала? Сама приняла решение уйти? Это начинало походить на паранойю.

Кому расскажешь — не поверят, особенно в ограбление, в ходе которого взяли только старые письма. Помощи ждать не от кого. Кто будет ходить по домам, опрашивать, кто где тем днём и той ночью был? Не могут так обычные люди делать. Ну, вызовет она полицию, скажет, что к ней в дом кто-то влез, и что? Ничего ценного ведь не украли. Прямо будут искать злостного похитителя писем? Или покрутят у виска?

Вера аккуратно затушила бычок о землю и убрала в пачку — чтобы не мусорить. По инерции достала вторую сигарету, затянулась — не полегчало. Никогда, впрочем, от этого не становилось проще, только лёгкие портились.

Была бы одна — уехала. Но тут Дима, и ему, кажется, здесь нравится. Значит, нужно просто разобраться, кто влез к ней в дом. Не лезть на рожон, но и не сидеть сложа руки.

Из раздумий Веру выдернула треснувшая где-то справа ветка. Она резко обернулась, тут же вспомнив, что уже несколько людей предупреждали её о волках, что видели рядом с селом.

— Ау? Кто там? — громко сказала Вера, надеясь, что дикое животное от такого точно развернётся и побежит дальше по своим звериным делам.

Она приподнялась, сжимая письмо Пелагеи и не чувствуя, как пальцы обожгла догорающая сигарета. Вера приготовилась было бежать, но тут из-за деревьев донёсся голос:

— Что ты, дочка, дёргаешься? — на опушку медленно вышел незнакомец. — Сама позвала. Кто зовёт — я иду.

Это был старик — корявый, как старый пень, седой, но двигающийся быстро и легко, будто бы в костюм пожилого мужчины влез совсем ещё юный парень. Он был одет в зелёную куртку и кепку, резиновые сапоги и чёрные штаны, а за спиной у него болталось на протянутом через живот ремне ружьё.

— Я просто услышала хруст, — Вера наконец-то потушила сигарету и убрала второй бычок в пачку. — Я вас не звала.

— Как не звала? «Ау» сказала? Сказала, — старик приблизился к лавке и сел на неё. — А у меня правила простые — слышу зов — иду, — он глянул на Веру, потом опустил взгляд на конверт в её руке. — Что, теперь ты письма носишь?

Вера, складывая и вновь убирая письмо в карман, ответила:

— Я нашла. Оно не моё.

— Ага. А чьё? — спросил старик, пряча улыбку в густых седых усах.

— А Вы, собственно… — начала Вера и даже приосанилась.

— Ох, прости старика, — он поднялся на ноги и подал ей свою руку. — Фёдор Лукич я. Егерь здешний.

Вера нерешительно пожала протянутую ладонь. Кожа на пальцах Лукича была грубой, и такой тёплой, что она почти вздрогнула от неожиданности.

— Вера, — коротко сказала она. — Я тут недавно.

— Да уж, знаю, — усмехнулся Фёдор Лукич, снова возвращаясь на лавку. — Угостишь? — он указал на пачку.

Вера протянула её ему и, когда