писем не было. Туда и свою записку сунула. Наверное. Странно, про неё вообще забыла... Видно, из своих вещей когда доставала, к другим конвертам сунула. Но не могли ж письма сами из тетрадки выползти и на чердак залезть? И больше их было, а тут только один конверт — внизу, на улице, под чердачным окном. Говорю ж, влез кто-то…

У Петра ужасно заболела голова — до одури. Вера всё говорила и говорила, не понимая, как всё это могло произойти, а он не слушал.

— В доме косяки дверные протирала? — спросил наконец Пётр.

— Протирала, — ответила Вера с тяжёлым выдохом.

— Ничего не находила?

Вера не сразу ответила. Она отряхнула конверт от земли, сложила его и убрала в задний карман штанов. Все её движения были медленными — она явно оттягивала момент ответа, думая о том, что лучше сказать. А когда она всё же ответила «нет», Пётр сразу понял — лукавит. Он встал и знаком позвал Веру идти за ним, а когда они вошли в дом, он спросил:

— Пока вещи матери разбирала, коробку с нитками и иголками не находила? Железная такая, синяя, из-под печенья.

Коробка быстро отыскалась. Пётр открыл её, выудил из неё длинную цыганскую иглу и протянул Вере:

— На. Воткни в косяк, — он указал на входную дверь. — Так, чтоб не видно было сразу, — Вера непонимающе смотрела на него. — Мать так делала, от дурного глазу, говорила. Веришь — не веришь, а воткни от греха. И дверь запирай всегда, когда из дому выходишь. Поняла?

Вера колебалась пару мгновений, но подчинилась — может, из вежливости. Но какая разница, если сработает?

День так и продолжился в суете. Носили какие-то стулья, стаканы, тарелки. Вера куда-то бегала — видимо, приглашала кого-то. Пётр до середины дня поправлял прохудившийся забор — последнее из того, что обещал сделать Вере.

Когда солнце уже начало потихоньку клониться к закату, Пётр собрался улизнуть, не прощаясь, но с одной стороны к нему уже шли Марина с Григорьевичем, а с другой — Марта с Аркашей:

— А чего же ты? Без тебя ведь не по-людски, — засмеялась Марина.

Серёга, не спрашивая, уже ставил дополнительный стул. Дима улыбался, будто всё так и должно быть. Пётр выдохнул, хотел отказаться — но сел. И сам не понял, в какой момент.

Сидели на заднем дворе, под яблоней. Мангал потрескивал, от мяса шёл густой запах с дымком, в стаканах плескалась наливка, кто-то резал хлеб, кто-то солил огурцы. Марина смеялась громче всех, Григорьевич мурлыкал себе под нос что-то про уху и карасей, Серёга пытался рассказывать байки, перебивая сам себя. Марта молчала, только подкладывала Аркаше еду, а тот ел, не торопясь, будто за всех. Да и правда почти никто не ел, больше говорили. Вера оживилась и глядела на всех, как хозяйка, а Дима сидел рядом с ней, аккуратно поглаживая жену по плечу.

Пётр молчал, пил понемногу, слушал, смотрел и ловил знакомое ему в этих местах ощущение: всё вроде бы правильно — и всё немного не то. В этом доме, в этом селе давно было так. Пётр прекрасно знал, кто сидит с ним за столом, но держал мину. Серёга — тоже был в курсе, но он всегда от этого отмахивался, Марта — давно смирилась, а Вера… Вера глядела и не видела.

На запах мяса пришёл ещё один гость — Ярослав: молодой ещё, лет тридцати пяти, высокий, темноволосый, с бутылкой домашнего вина. Он появился в селе уже после отъезда Петра и жил где-то на западной стороне. Пётр хорошо его помнил, хотя они особо не пересекались.

Говорили, что Ярослав — охотник. Он мог то уйти в лес на недели, то вернуться, словно и не уходил. Приятный был, только всегда ходил в своей потёртой маскировочной куртке — точно и не жил, а прятался. И пах он вечно, бог знает чем: то ли зверьём, то ли лесом, то ли чем-то, чему названия ещё не придумали. Пётр не удивился, когда Ярослав пришёл. Тот всегда знал, где дым, где мясо, где люди. Всегда знал — и всегда выбирал, когда появиться.

Марина в какой-то момент рассказала Вере с Димой местную байку про панский клад: Вера заинтересовалась, кажется, а Дима отвёл глаза и бросил что-то про «бабьи сказки». А потом Вера отставила стакан, оглядела стол и вдруг спросила:

— Кстати, о местных историях. А почему в баню после девяти нельзя ходить?

Все разговоры резко стихли.

— Это кто тебе такое сказал? — прищурился Григорьевич.

— Пётр, — с готовностью ответила Вера. — У нас бани, конечно, нет, но всё равно интересно.

— Ну, как же нет? — громко и со смехом вклинилась Марина. — Игорь Родионович и Дарья Андреевна ещё топят одну. Я тебе их у лавки показывала — такие, муж с женой старенькие, с красной авоськой стояли, помнишь? Ну так вот, там, дальше по улице — их дом. Мы все к ним ходим, когда надоест в тазиках плескаться, а раз в неделю — обязательно. Завтра ж воскресенье? Вот, завтра как раз банный день.

Пётр отложил вилку. Да, Дарья Андреевна и Родионович были у лавки, просто Пётр тогда не сразу их узнал. Андреевна была кругленькой старушкой с длинной косой, а Родионович — высоким смуглым стариком с седой бородой и длинными — как на конкурс отращивал, ей-богу — ногтями, всегда одетый в белую рубаху и штаны. Они, пожалуй, были одними из самых безобидных в селе. Но всё равно — сам Пётр в баню к ним не пошёл бы — ни за что. Обжигался уже. В прямом и переносном смысле.

Потом кто-то снова произнёс тост: кажется, Григорьевич. Шутка, смех, кивки. Застолье продолжилось, только Вера нахмурилась — на вопрос ей ведь так и не ответили.

Пришла в какой-то момент Соломонида. Она подошла к крыльцу, но к столу не приблизилась: только оттуда крикнула, что они село спалят «своим этим мангалом», да что утомили горланить на всю улицу. Ярослав встал, подошёл к ней, о чём-то побеседовал, и она ушла, медленно и тяжело, но гордо подняв голову.

Это всё случилось буквально за пару минут, так что как только Соломонида покинула участок, все забыли о ней и не обратили внимание, что Ярослав ещё какое-то время оставался у крыльца. Только Вера долго смотрела ему в спину, но и она потом отвлеклась.

Серёга, наевшись