мальчишку. Единственный сын — Аркаша, тихий, сероглазый, лет восьми на вид. Он был эдаким окном в детство Петра: те же сандалии с облезлой пряжкой, поцарапанные коленки, ясное лицо. Только вот взгляд у Аркаши был вечно настороженный, будто этот мальчик всё понимал, но молчал, чтобы никому не мешать. Или не выдать чего.

Марта — сухая, крепкая, как корень, что упрямо держится за каменистую землю, — как обычно, была молчалива. Её звали на праздники, с ней делились новостями, но и особо старались не трогать, потому что знали: носит своё, тяжёлое. Ушла бы, наверное — да кто бы её осудил? Но не уходит, потому что больше ей идти некуда, а тут — он.

Она редко говорила с Аркашей, только гладила по голове. Вот и сейчас — наклонилась, поправила воротник его кофты, прошептала что-то, чему мальчишка кивнул, не поднимая глаз. Пётр смотрел на них, и всё в этой сцене било по памяти, как тихий стук: сколько раз он это уже видел? Сколько лет прошло?

Он отвернулся, с досадой щёлкнул сигаретой. Ни себе, ни им не помочь. Да и кому в этом селе вообще можно помочь?

Соломонида тем временем закончила со своими покупками и тяжело зашагала прочь. Это привлекло внимание многих в очереди — местная травница обычно ходила павой, а тут вдруг тяжело переступала, словно боясь запутаться в длинных полах своей юбки. Вера с Петром проводили её взглядом.

Следующим закупался Тихон — маленький, сутулый мужик в поношенной, но чистой рубахе навыпуск, с загрубевшими руками. Одна ладонь была у него замотана бинтом. Пока не дошла его очередь, он молчал, уставившись в землю.

Тихон вообще говорил редко. Он жил тут рядом — у подножья холма и опушки леса, с сестрой — Александрой Фёдоровной — в лучшем в селе доме — чистом, выметенном, вечно с новыми занавесками. Сестра его сюда не пришла, как не приходила вообще никогда — уж очень она отличалась от местных, да и от брата своего. Говорила витиевато, возвышенно, будто даже с каким-то акцентом. Кажется, она ничего тяжелее суповой ложки в жизни не поднимала — только сидела на крыльце за книгой или вышивкой, да смотрела в сторону леса или на вершину холма.

Говорили, что то ли дед, то ли прадед Александры и Тихона служил при пане и его жене и был при барине, когда тот богу душу отдал — он же о его смерти и сообщил. По слухам, не сразу, а после того, как собрал, что в усадьбе плохо лежало. Куда потом дел — чёрт его знает, но шептались, что закопал где-то в селе. Местные мальчишки ещё в детстве Петра лелеяли мечту этот самый панский клад отыскать.

Да только спросить, хоть где примерно искать, не у кого было. Предок тот, рассказывали, даже до войны не дожил — исчез в ночь, когда в село пришли первые красные. Дом его много лет стоял пустым — пока в него в середине девяностых не заселились Александра и Тихон, что с тех самых пор на все расспросы о кладе упорно молчали.

Петру Тихон всегда напоминал пса, вечно стерегущего покой своей сестрицы. Сам он в этом доме — не жилец, а страж. То латку на забор прибьёт, то в огороде поковыряется, но всё как-то с трудом — повинность несёт, не иначе.

Матери Тихон с Александрой никогда не нравились. Тихона она называла исключительно «крепостным», а Александру просто избегала — как и та её. С чего их неприязнь началась — Пётр не помнил. Да и неважно это было.

Тихон закупился и ушёл, за ним были ещё несколько человек — про них Пётр ничего интересного не помнил. Все на одно лицо — смурные, задумчивые. Обычные люди, которые живут здесь кто давно, кто недавно. Вроде даже говорили о чём-то между собой, с Верой и Серёгой какими-то ни к чему не обязывающими репликами перекинулись, но вообще — ничего в них примечательного не было. Потом закупался Серёга, Марта, Марина с отцом и Вера. Пётр ничего себе брать не стал — не хотелось, да и Серёга целый пакет набрал.

Вера остановилась, что-то поправляя в пакете, а Галя спрыгнула на землю, потянулась, зевая, и кивнула водителю:

— Всё, Сань, поехали, — она хлопнула задней дверцей машины.

— А мимо станции проезжаете? — спросил вдруг Борис, что всё ещё, оказывается, стоял поодаль.

Пётр пожал руку водителю, с которым он не перекинулся ни одним предложением за это время.

— Ну да, — откликнулась Галя. — А чё?

— Возьмите с собой, — произнёс Борис. — Дело есть.

— Тут, знаете, не такси, — скривилась Галя. — Нам по графику надо. И вообще — мы посторонних не берём.

Борис чуть наклонил голову:

— Я не посторонний.

Пётр пошёл к Вере, забрал у неё пакеты, а водитель Александр кашлянул и негромко бросил:

— Пусть поедет, Галь. Места хватит.

Продавщица нахмурилась, пожала плечами, но согласилась.

Марина всю дорогу до дома щебетала с Серёгой про прекрасную погоду под аккомпанемент Григорьевича на тему того, насколько был хорош его улов этим утром. Пётр вообще их не слушал, пока Марина вдруг не обернулась:

— Ну, хозяйка, — обратилась Марина к Вере с полуулыбкой. — Дом-то обживаешь?

Вера кивнула:

— Потихоньку. Всё как-то… Чужое пока.

— Ничего, — Марина остановилась у своего забора. — Он к тебе привыкнет. Дом. Главное — накормить.

— Кого? — не поняла Вера.

Пётр вздохнул. Не было б у него в руках Вериного пакета — развернулся бы и ушёл.

— Дом, — с мягкой настойчивостью повторила Марина. — Стол накрой. Гостей зови.

— Не время сейчас, — возразила Вера. — Только приехала. Да и не с кем особо.

— Как не с кем? — Марина сделала шаг ближе. — Мы все тут. Петька, Серёга, я… Вон, батя мой, Марта — она придёт, если позовёшь. Придут, все придут.

— Не уверена, что это хорошая идея, — попыталась протестовать Вера.

— А зря, — сказала Марина. — Здесь без этого — никак. Надо же по-людски.

Григорьевич с Серёгой тут же принялись расхваливать эту мысль, перебивая друг друга, и Вера, помедлив, согласилась — поняла, что спорить не получится.

Оставив Григорьевича с Мариной у их калитки, они втроём дошли до дома Веры — нужно было посмотреть, что там сталось с капканом на чердаке. Серёга что-то бурчал про тяжёлый