— Ты всё ещё сердишься? — спросила она.

— А ты всё ещё тут, — сухо проговорил Пётр.

— Я же обещала, что дождусь, — она улыбнулась этой своей неизменной и не стёртой годами улыбкой.

— Вот и жди, — сказал он и ускорил шаг.

На подходе к автолавке их догнал Степан Григорьевич:

— Доню, чего же не позвала? — окликнул он Марину.

Григорьевич был неплохим мужиком, точнее — совершенно обычным. В селе он постоянно не жил, но каждый год в середине апреля вновь появлялся в доме у пруда. Это происходило уже много лет, и всем казалось, что он был здесь всегда.

Это был широкий в плечах, плешеватый и невысокий старик с одутловатым, поминутно бледным лицом. Вне зависимости от погоды он ходил в рыбацких сапогах, маскировочных штанах, древнем сером свитере и в соломенной шляпе. Никого никогда не трогал, ловил себе рыбу в своём пруду или подолгу сидел на камне у берега и расчёсывал длинную седую бороду. Мирный мужик. Если не знать всего.

В середине июня к нему всегда — ровно на неделю — приезжала Марина. Ну, местные говорили, что «приезжала», хотя никто никогда не видел, как они с Григорьевичем появляются в доме. Просто однажды выходишь — и вот они. Она во дворе что-то делает, он с удочкой на берегу сидит. Что Марина родилась и выросла в селе, Пётр знал прекрасно, а вот в какой момент и откуда объявился Григорьевич, который уверенно называл Марину дочкой, вспоминать Петру не хотелось.

Вера заулыбалась Григорьевичу — тот протянул ей свою огромную ладонь, и по дрогнувшему лицу женщины Пётр понял: почувствовала. Что у Григорьевича, что у Марины были вечно влажные и холодные руки.

У палатки уже собрались первые покупатели. Пётр, окинув их взглядом, поморщился, отошёл в сторону и, выудив из кармана пачку сигарет, с облегчением закурил. Поганая, конечно, была привычка, но глядя на собравшихся, прямо тянуло закурить. Тем более, заприметив одиноко стоящего у дороги мужика, водитель автолавки, скучающий без дела, пока его напарница-продавщица готовилась к открытию, подошёл к Петру и встал рядом, тоже закурив.

Это такой универсальный способ общения у незнакомых мужиков — подойти, встать рядом и молча вместе смотреть на что-то, на что они вынуждены за неимением лучшей альтернативы.

Вера стояла рядом с Григорьевичем, Мариной и Серёгой и болтала о чём-то. Пётр не прислушивался — решил, что раз там Серёга, всё будет нормально. Продавщицу Галю, шумную женщину средних лет с пронзительным голосом, и молчаливого водителя Александра Пётр не знал. Когда он ещё жил в селе, сюда приезжали совсем другие люди. А вот покупателей он узнавал.

Первой в очереди стояла Соломонида — крикливая и вечно всем недовольная, но красивая, дородная баба. Она жила на другом конце села со вторым мужем и нажитыми с ним тремя детьми. Как звали её супруга, Пётр, как ни силился, вспомнить так и не мог. Это был улыбчивый мужик неопределённого возраста, с чересчур правильным лицом и походкой. Всё у Соломониды было ладно. Да не всегда.

Она приехала в село, когда Пётр уже давно в нём не жил: то ли в наследство получила дом, то ли за больным родственником приехала ухаживать и осталась — уже и не вспомнить. Приехала она с первым мужем, но тот исчез так быстро и бесследно, что сельские слухи даже не сохранили его имени, да и Пётр никогда его не видел. Соломонида же вскоре обзавелась новым и толковым мужем: они перестроили дом, народили детей, завели коз, кур и даже двух коров, что по нынешним временам считалось редкостью.

У Петра она вызывала двойственное чувство. Вроде и баба хозяйственная, и внимание цепляет — но каждый раз, когда он смотрел ей в глаза, ему казалось, что в них таилось что-то лишнее — отталкивающее и холодное. Да и глаза у неё были запоминающиеся: один ярко-ярко зелёный, таких вроде и не бывает у людей, а второй — карий, почти жёлтый, как у кошки. Когда она обернулась, свысока взглянув на подошедших к палатке, задержавшись на миг на Петре, от контакта с этим взглядом его едва не передёрнуло.

Пётр знал, что Соломонида неоднократно цапалась с его матерью, пока та была жива. Соломонида слыла местной травницей — к ней, говорят, даже из города приезжали. А его мать вечно палки ей в колёса вставляла и говорила, что от Соломонидиной помощи ещё никому добра не было: мол, первого мужа она сама со свету и сжила — из-за того, что тот хотел переехать в город и начать там новую жизнь. А теперь Соломонида посмотрела на Петра, как когда-то на его мать — с неприкрытой недоброжелательностью. Потом скользнула взглядом по толпе и, заметив Веру, скривилась и отвернулась.

Пётр не сдержал ухмылки — видать, Вера вместе с домом приобрела ещё и вражду с Соломонидой.

Продавщица громко хлопнула крышкой ящика, оглядела очередь и фыркнула:

— Ну и нелюдимые вы тут, ей-богу. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания». Глушь, а не деревня.

— А у нас не деревня, — неожиданно сдержанно произнесла Соломонида.

— Ой, ну прости, — протянула продавщица, закатив глаза. — Населённый пункт, как скажете. Хоть городом назови — всё одно: две улицы и болото.

Галя осеклась, заметив, как напряглись все в очереди. Серёга засопел, Марина отвела глаза, где-то рядом послышалось едва различимое чертыханье Марты. А Соломонида, выждав пару секунд, глухо сказала:

— Не любим мы, когда так говорят.

— Село мы, — прозвучал за спиной Петра голос, от которого внутри похолодело. — Селом и называй.

Петру не было необходимости оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это сказал. Борис Иванович жил через пару улиц от дома Серёги и производил неизменно отталкивающее впечатление. Высокий, худой, одет всегда не пойми во что. Лицо его не запоминалось. Пока смотришь — вроде есть, а только отвернёшься — будто не видел вовсе. Хотел бы описать — не сможешь. В памяти остаётся только одно: ощущение, что он знает тебя лучше, чем ты сам.

Никто в селе не спрашивал, как он тут оказался. Потому что знали: такие, как он, не приходят. Они возвращаются.

Вера оглянулась и посмотрела на Бориса, чуть прищурившись. На её лице не отразилось ничего — она чуть задержалась на нём взглядом и отвернулась, глядя в сторону холма.

Марта стояла чуть поодаль, держа за плечо