— Твою мать, — пробормотал Пётр. — Не сейчас.

— Это Марина? — прошептала Вера.

Пётр схватил её за руку — резко, но без злобы:

— К Серёге! — Вера замялась, и Пётр, крепко сжав её плечо, поволок Веру сам.

— Опять уходишь, Петя? — засмеялась Марина за их спинами. — Постойте. Постойте!

Смех её не был весёлым. Он был пустым — как звон в колоколе, как ветер в трубе. Так, наверное, могла бы смеяться вода в колодце, если бы ей дали голос.

Пётр рванул дверь Серёгиного дома, закинул Веру внутрь — и следом влетел сам. В последний миг он оглянулся — и громко, зло, отчаянно выругался в ночь. Вера опёрлась о стену, с трудом выпрямилась и выпустила из рук кота.

Всё это случилось так быстро, что они с Петром ещё полминуты просто стояли, не говоря ни слова. А когда почти одновременно очнулись от наваждения, переглянулись. Колокол смолк. С улицы не доносилось ни звука: ни голоса Марины, ни истошных криков с чердака. Шерлок, мирно сидя у ножки обеденного стола, вылизывал лапу.

— Почему мы убежали? — спросила Вера, пристально глядя на Петра. — Она ведь просто звала…

Из комнаты вышел Серёга, и Пётр коротко рассказал ему о том, что произошло на улице. Они усадили Веру за стол, налили ей чаю, а потом заверили, что завтра посмотрят, что там такое попалось в капкан. Мол, зверь может так вопить, как Вера слышала. А колокол звонит, когда в селе волки — потому и убежали от Марины, она, небось, их с крыльца окликнула, успела вернуться. А вышла, наверное, потому, что, как и Пётр, услышала вопли с чердака. Да вообще все услышали в селе. Но это зверь. Да, точно зверь.

И всё у них так ладно и гладко складывалось, что Вера успокоилась и решила, что она и вправду просто городская дура.

Вера не помнила, как уснула.

И не слышала, как мужчины ещё долго о чём-то говорили на кухне.

Глава 4. По-людски

В то утро Пётр проснулся от автомобильного гудка, и на несколько секунд до того, как он открыл глаза, у него создалось мимолётное впечатление, что он вновь оказался в беззаботном детстве, когда этот гудок был большим событием в маленьком мирке села.

Но он открыл глаза, и всё рассыпалось. На соседней кровати, потягиваясь, сидел Серёга, а не Светка. С кухни не раздавалось громыхание сковородок и тарелок, поднятых матерью в безбожно ранний час. Да и дом был другой, хотя и был совсем-совсем близко к тому, что привиделся ему в этот короткий, но тёплый миг ностальгии.

Гудела автолавка: она проехала из начала в конец села и вернулась, остановившись у склона холма. С Серёгой собирались молча — и так было понятно, что надо идти. Если не пойти, потом обязательно что-то не вовремя закончится — надо будет в город ехать. Серёга не любил выезжать, да и квасил каждый день — куда ему за руль? А Пётр понимал: если уедет, уже не вернётся.

Они вместе сходили в Верин дом. Внутри было тихо: заглянули на чердак — капкан был пуст. Решили зайти позже с фонарём и рассмотреть всё получше, а пока прикрыли входную дверь.

У забора своего дома стояла Марина. Серёга бросил ей что-то будничное, словно она была самой обычной соседкой — что-то там про «шепчущую» погоду и «время затариться». Пётр к ним не пошёл, а вернулся в дом к Серёге — постучал в комнату, где спала Вера.

Она вышла заспанной, но уже не такой перепуганной, как ночью. Не сразу поняла, что он ей сказал, а как поняла и услышала, что капкан оказался пустым — засобиралась и попросила зайти вместе к ней в дом, чтобы отнести туда кота и забрать кошелёк.

Вера Петру нравилась. Светке было всё равно, кому продавать дом — лишь бы с рук сбыть, — а Пётр понимал, что абы кого в село пустить нельзя. Не примет, оттолкнёт, перемелет.

Есть расхожее убеждение, что покорить можно только большие города: многие — да и Пётр в своё время — едут туда, где шумят автобусы, поезда и трамваи, гудят машины и в неиссякаемом потоке спешат по своим делам бизнесмены, представители творческой интеллигенции и обычные работяги. Думают, только в больших городах — жизнь и борьба. Ошибаются.

Такие тихие, богом и чёртом забытые места, как село — ничуть не лучше и не хуже. Да, здесь не бурлит та жизнь, что ждёт за панелями многоэтажных домов и исторических зданий — но здесь есть свои правила, которые понять дано не каждому.

Вера — невысокая, тоненькая, с пронзительными глазами, сразу показалась Петру хорошим кандидатом. Возможно, потому, что у неё внутри всё болело не меньше, чем у него. Рыбак рыбака видит издалека, знаете ли.

Когда они с Верой поравнялись с Серёгой и Мариной, Пётр невольно отошёл от Марины подальше — кажется, Вера это заметила: она нахмурилась, но ничего не сказала — только начала разговор ни о чём с Серёгой. Они пошли вперёд, и Марина вновь оказалась рядом с Петром.

— Ишь ты, хозяйка новая, — протянула Марина, глядя на Веру. — Сама по себе, без рода-племени. Интересная.

— Не всем нужен род, — ответил Пётр, не глядя.

Он знал Марину много лет — так много, что было уже и не сосчитать, и она совершенно не менялась. Светка хорохорилась, молодилась, скрывала, что уже несколько лет подкрашивает седину, вечно на каких-то диетах сидела, спортом пыталась заниматься, гардероб меняла, но всё равно — медленно и верно старела. А Марина была такой же, как и много лет назад, когда Пётр был ещё юношей и только собирался в армию. И болотные её глаза, и бледная кожа, и мокрые, блестящие в лучах солнца волосы — всё в ней было, как тогда.

Марина посмотрела на него сбоку, склонив голову:

— А ты? Ты зачем здесь?

— К матери на могилу вчера ходил, — откликнулся Пётр. — Нехорошо, что редко к ней ездим. И, вон, — он кивнул вперёд, указав лбом на спину Веры. — Присмотреть пару дней. Ничего не боится.

— И правильно, — сказала Марина. И добавила, уже как бы в сторону: — Бояться надо не нас.

Пётр промолчал. Марина всегда умела вытянуть из него ответ на вопрос,