побелели костяшки. Лицо его потемнело, стало жёстким, неподвижным, и в этом выражении читалось не столько раздражение, сколько усилие — не сказать лишнего:

— Света решила, не надо. Дом нормальный, мол. Живой.

— Живой? — переспросила Вера.

— В смысле — не гнилой. Крепкий, — Пётр стряхнул пепел с сигареты. — А тебе и так тяжело было. Мы подумали — ну, зачем?

Слово «тяжело» резануло слух. С чего бы это ей было тяжело? Откуда он это взял? Вера хотела было спросить, но были темы поважнее, и, если выбирать, лучше уж было держаться за них, пока разговор не ускользнул в сторону:

— Значит, это всё, что вы решили мне не рассказывать? Что она ушла? — Вера прищурилась. — И что её потом нашли?

Пётр медлил. Он чуть переместил вес с ноги на ногу, затянулся, выпустил дым в сторону, словно надеялся, что вместе с ним улетучится и необходимость говорить:

— Нашли, — всё же подтвердил он с тихим выдохом. — Уже весной. В лесу, на опушке. Просто лежала, — он поднял глаза. — Не хотели мы тебя пугать. Ты не местная, городская. А тут... Ну, тут свои порядки.

— Какие?

Пётр пожал плечами. В нём не было ни равнодушия, ни легкомыслия — скорее утомлённое, почти обречённое признание, что он расскажет, но объяснять не станет:

— Не брать воду из колодца в полдень. Не оставлять хлеб открытым. Когда колокол звонит — не выходить на улицу…

Пётр ещё что-то говорил, но Вера смотрела на него, уже не слушая, а ища в его лице… Бог весть, что: страх, безумие, иронию? Создавалось впечатление, что все, кто встретился ей в этом селе за утро, говорили с ней на каком-то своём языке, заранее сговорившись разыграть новенькую, проверяя, как долго она продержится, прежде чем поддастся общей странности.

Кто в здравом уме поверит, что есть какие-то определённые часы, когда можно набирать воду, например? Хлеб открытым — да и вообще любую еду — оставлять летом в деревенском доме — дурацкая затея, если не хочешь, чтобы в блюдо заползло что-нибудь членистоногое.

— Ты всё это всерьёз? — перебила собеседника Вера.

— Я здесь много лет прожил, следуя этим правилам, — ответил Пётр, бросая бычок на землю и прижимая его ботинком. — А ты — смотри сама.

Он повернулся, закрывая спиной разговор, поднял чемоданчик с инструментами — тот глухо звякнул внутри, отозвавшись железом, — и зашагал в сторону заднего двора. Вера смотрела ему вслед, чувствуя, что от неё уходит не человек, а возможность хоть что-то сейчас прояснить.

— Постой! — окликнула его Вера, двинувшись за ним вслед. — Я кое-что в доме нашла. Кажется, это твоей мамы. Забери.

Пётр уже почти скрылся за углом дома, но всё же замедлил шаг. Когда расстояние между ними сократилось, Вера протянула ему тетрадь, зажатую обеими руками — вещь, которую стоило вернуть во что бы то ни стало. Пётр остановился, но не обернулся:

— Нет. Оставь у себя.

— Это ведь её почерк, её письма… — начала было объяснять Вера.

— Я сказал: не надо, — бросил Пётр глухо.

— Но почему? — не удержалась она.

Пётр повернул голову, посмотрел на Веру через плечо. Его глаза — тусклые, провалившиеся в тени надбровных дуг, — показались в этот миг старше его самого:

— Потому что они — не мои, — выговорил он, делая паузы между словами. — Мать искала правду, а мне она не нужна.

Пётр пошёл дальше — шаг за шагом, с усилием. Вера недолго смотрела ему в спину, силясь понять, что происходило у него в голове. Ладно — не сказали о том, что мать потерялась в лесу. Допустим, можно понять. Хуже было бы, если бы не упомянули, что она долго пролежала в доме. Но письма-то чем провинились? Это же память, в конце концов. И о какой правде речь?

Погружённая в свои мысли, Вера опустила взгляд и бездумно открыла тетрадь. Хотела было себя одёрнуть, но тут же поняла, что нет смысла — все страницы в линейку были пусты. Вера нахмурилась — странно, она была уверена, что убрала в тетрадь письма, что нашла в доме, но теперь их не было.

— Выронила, наверное, — подумала Вера, обшаривая глазами землю вокруг себя и дорожку, ведущую к дому. — Может, внутри?

Но и в доме их не оказалось. Вера решила, что убрала их к своим документам, когда разбирала вещи, но пока отбросила поиски — оставалось ещё много дел.

Пётр провозился на крыше почти до заката. Вера, занятая делами по дому, забыла и про него, и про все странности, что смутили её за этот день в селе. Она вымыла всё, не оставив без внимания ни одной вещи. За печкой она обнаружила ещё один горшок с зелёными разводами внутри и миску с высохшим куском хлеба. Вера вспомнила поверье про угощение для хозяина дома — домового, и не без иронии усмехнулась этой находке: такой простой, но сделанной, очевидно, с нежностью и верой в правильность совершаемого ритуала. Что же, крынка и тарелка с подношением — логичное дополнение к иголке в косяке.

Правда, Вера, конечно, не оставила на месте эту утварь: отмыть посуду от плесени, расползшейся по поверхности апокалиптическими узорами, не представлялось возможным, а потому новая хозяйка, не задумываясь, выбросила всё это в мусорное ведро. А потом в него же отправила и чек с иголкой, вынутой вчера вечером из косяка входной двери.

День уже понемногу приближался к вечеру, когда Вера, закончив с делами по дому и приготовлением нехитрого обеда из немногочисленных привезённых с собой продуктов, улеглась на кровати у окна с книгой, найденной на полках среди хозяйских вещей. События дня, сплетаясь друг с другом в вереницу уже не таких неприятных маркеров, отодвинулись куда-то на околицу сознания, когда свежим потоком хлынули в мысли Веры новые, совершенно точно выдуманные истории.

Это была старая, выцветшая от времени книга в пожелтевшей обложке, на которой полустёртыми буквами значилось название: «Народные поверья». Вера листала её, иногда посмеиваясь, уж больно неожиданны были некоторые заметки вроде «рецептов от бородавок» и «примет дождя».

Может, именно из-за этой книги Пелагея воткнула в косяк иголку, а за печку поставила «подарок» для домового? Вера перевернула страницу, и смех её стих, когда глаза скользнули по названию следующей статьи — «Дома и церкви».

«Угощение домовому оставляют в самом тёмном