Веры лёгкую симпатию. Но та грубости то ли не заметила, то ли не захотела замечать, сгладив угол молчанием, — или, может, ей всё ещё было неловко за свою прежнюю проговорку:

— Да не в доме, не в доме, — замахала руками Марта. — В лес она ушла. Через год нашли.

Веру замутило — не от жары и не от духоты, а от самой мысли. Ещё прелестнее, значит, в этих лесах и сгинуть можно, став частью местных страшилок. «Грибы и ягоды каждый год вёдрами собирают, чем Вам не фитнес», — так ты говорила, Света? Легко ещё так, шутливо, будто рассказала не про место, где шаг в сторону может превратиться в дорогу в один конец.

— Да ты прости только, Бога ради, — запричитала Марта.

Вера поднялась на ноги, и её тело отозвалось тяжестью, но она не обратила внимания, почувствовав, что сидеть дольше нельзя:

— Ты ни при чём, не извиняйся. Просто это многое объясняет, — отозвалась она. — Я пойду. Воду отнести надо. Спасибо.

— Если что-то ещё захочешь узнать — заходи, — проговорила в ответ Марта. — И, забыла сказать, — Вера обернулась к ней. — Тут волков в прошлом месяце видели. Если ночью услышишь колокол — из дома не выходи. А если на улице — в дом забегай. Это батюшка наш, Николай. Старый уже, спит по ночам плохо. Ему оттуда с холма далеко видно — если что заметит, сразу в колокол звонит. Поняла?

— Поняла, — просто ответила Вера, но про себя чертыхнулась.

Волки, бабки в лесу пропадают. Воду в полдень не бери. Что там ещё Пётр говорил? За речку нельзя и в лес? И с баней ещё там что-то. А дальше что? Бандиты по ночам дома вскрывают? Или тут ещё какая-нибудь колдунья местная есть, и ребятишки исчезают каждое полнолуние?

А, может, Марта просто выдумывает? Или не всё знает — может же быть такое? Слухи ведь тут наверняка множатся быстрее, чем грибы после дождя. Кто-то сказал, кто-то додумал, кто-то перепутал. Да и память у людей — вещь коварная. Особенно в таких местах, где годы идут медленно, но странности случаются часто. Со временем всё перемешивается: рассказы, страхи, личные догадки.

И всё же в голосе Марты не было ни спеси, ни желания напугать. Вера пыталась зацепиться за разумное объяснение, но всё было слишком туманным, будто мир вокруг складывался из полуправды и обмолвок, из взглядов, отведённых чуть в сторону, и пауз, затянутых на полуслове. И всё равно — поверить Марте было легче, чем не поверить.

— Надо будет сходить к этому Николаю, — мелькнуло у Веры в голове. — Пусть расскажет, что тут за правила такие странные. И у Петра нужно спросить, почему они с сестрой не стали ей рассказывать про обстоятельства ухода своей матери.

Знала бы — ружьё купила.

И пуль: обычных и серебряных.

Глава 3. Крыша

Когда Вера подходила к дому, глядя себе под ноги, чтобы ненароком не наступить в какую-нибудь выбоину на дороге и не расплескать воду из ведра, было около полудня. Только заприметив знакомый забор, она, погружённая в свои неспокойные мысли, подняла глаза и почувствовала, как сердце ухает в пятки. На крыше, скрываясь за раскидистыми ветвями растущей у дома яблони, мелькнуло что-то.

Но испуг тут же рассеялся — с крыши донёсся стук, и Вера вспомнила, что Пётр собирался чинить крышу в её доме — такой был уговор. Она толкнула калитку, поставила ведро у крыльца и только собралась подняться по ступенькам, как услышала за спиной шорох.

— Не пугайся, — сказал Пётр. Он опирался о забор, курил и щурился, глядя против света. — Я думал, ты в доме.

У его ног стоял чемоданчик, вид у которого был такой, будто он уже не первый год сопровождал Петра в поездках и пережил и дожди, и пыльные дороги. Сам Пётр был одет в то, что называется «не жалко» — стандартный костюм любого деревенского обывателя, готовящегося заниматься работой, сопряжённой с риском испачкаться.

Вера указала на крышу:

— А я думала, ты там. Стук был.

Пётр медленно перевёл взгляд к ветвям яблони и несколько секунд молчал, но потом, словно решив не придавать этому значения, пожал плечами и отвёл глаза:

— Может, ветер. Или птица какая. Но сейчас полезу, вон инструменты. Крышу ж обещал залатать.

Вера шагнула внутрь дома, стараясь показать, что ничего странного не замечает, и не было сейчас этого неожиданно закончившегося разговора с Мартой. Шерлок сидел у входа в спальню с выпученными глазами, устремлёнными в потолок, и даже не шелохнулся, когда хозяйка вошла в комнату.

— Ты чего? — спросила Вера.

Кот отступил, почти прижимаясь к полу. Его уши легли назад, и из горла вырвалось низкое, сердитое шипение, в котором слышалось не столько предупреждение, сколько откровенное неприятие. Вера на миг застыла, всматриваясь туда же, куда был направлен взгляд Шерлока, а потом фыркнула — скорее для себя, чем для него, отгоняя лишние мысли:

— Мыши? Только этого не хватало.

Вера взяла со стола тетрадь, приготовленную для Петра, и вернулась к входу в дом — неторопливо, почти машинально, но с тем внутренним напряжением, которое мешало просто промолчать. В пальцах тетрадь казалась шероховатой и чуть тёплой, как будто успела вобрать в себя утреннее тепло кухни.

— Ты чего не заходишь? — спросила она, останавливаясь на верхней ступеньке крыльца.

Пётр выдохнул дым — медленно, с задержкой, выпуская из себя не только табачный чад, но и что-то, застрявшее глубоко внутри, — и негромко сказал, не глядя на Веру, а обращаясь куда-то в сторону:

— Я туда больше не вхожу.

Надо было, пожалуй, промолчать, сглотнуть реплику и позволить ей утонуть где-то в глубине, не поднимая волн. Но слова уже теснились на языке, а вместе с ними — недовольство, поднимающееся клубами из недр души. Оно распирало изнутри, искало выход, не позволяя ни выдохнуть спокойно, ни остаться в стороне, пока Пётр между делом перечёркивал правду молчанием.

— Из-за неё? — спросила Вера холодно.

— Из-за кого? — Пётр глянул на неё резко.

— Из-за Пелагеи, — возникла напряжённая пауза. — Ты же знал, что она не просто умерла, — продолжила Вера, подходя ближе. — Знал, что ушла в лес. Почему вы со Светланой мне не сказали?

Пётр сжал сигарету в пальцах так, что у него