Наверное, висел мешочек или оберег. Или просто старая вешалка. Вера уже хотела отмахнуться, но почему-то не смогла. У неё возникло непонятное чувство — не тревоги, не страха, а скорее, настойчивого внимания. Почему только один гвоздь остался? Почему рядом — след, как от чего-то обожжённого или закопчённого? Мало было иголки, воткнутой в косяк?

— Не надо себе придумывать, — успокоила себя вслух Вера. — Просто старая дырка в косяке.

Из всех хозяйских вещей Вера оставила пару скатертей и полотенец, столовую утварь, несколько глиняных крынок — уж больно симпатичными они ей показались; да коробку с нитками и иголками — решила, что пригодится. Ну, и книги, конечно — их рука не поднялась выбросить.

На всё ушло не больше пары часов. Когда свои вещи были разложены, покрывала сдёрнуты, чужие письма вложены в найденную тетрадь и оставлены на столе, а свои бумаги убраны на полку рядом с несколькими оставшимися хозяйскими книгами, Вера всухомятку — воды в доме не было — наскоро перекусила привезёнными с собой бутербродами. Дом стал выглядеть жилым. Оставалось только протереть пыль и вымыть полы и окна, но для этого нужна была вода.

Когда Вера вышла на крыльцо, день только начинался, но солнце уже щекотало ресницы, и воздух был тягучим. Она опустилась на порог и привычным движением достала пачку сигарет. Над землёй висело лёгкое марево, чуть подрагивающее над дорогой. Из травы доносился негромкий треск — не сверчки, но что-то похожее, едва слышное.

Вера села на нижнюю ступеньку, щёлкнула зажигалкой — огонёк дрогнул, через мгновение — затрепетал, впиваясь в сигарету. Первый вдох был терпким, почти злым, но через мгновение привычно разлил по груди тепло. Когда едкий дым проник в лёгкие, задышалось легче. Было что-то привычное в этом пагубном, но ежедневном ритуале, который не нарушил даже переезд, странные тени и таинственные иголки в дверных косяках. Может, и правда, от себя не убежишь?

Вера медленно выдохнула, глядя перед собой. Сельская улица вытягивалась в обе стороны — длинная, подобная нитке, на которую нанизали десятки домов. Некоторые из них были ухоженными, с побелёнными рамами, заштопанными заборами и высаженными цветами. Но другие, коих было куда больше — с растрескавшимися стенами и покосившимися крышами, — слепо глядели на Веру разбитыми оконными стёклами.

Чуть дальше, слева, блестел пруд — гладь его лениво переливалась в утреннем свете, качая отражение ясного неба. За домами начинались деревья — ещё не густой лес, но уже и не посадки. И над всем этим был холм. Он возвышался за селом, будто чужой, но укоренившийся символ. На его вершине торчала колокольня — явно старинная, но всё ещё уверенно державшаяся. Солнечные лучи цеплялись за неё, пробегали по камню, скользили по остову — и исчезали.

Вера провела взглядом по домам, по холму, по воде — и вдруг почувствовала, что ей беспокойно, что всё это как-то неприветливо. Хотя нет — пожалуй, просто смотрит на неё с равнодушным терпением, как на временного посетителя, не вписавшегося в давным-давно установленный тут порядок вещей.

За спиной Веры что-то зашуршало, и она оглянулась. Шерлок сидел возле порога и смотрел не на хозяйку, а за её плечо — на соседний участок. Глаза у кота были прищурены, а шерсть — чуть приподнята на загривке.

— Здрасьте, — раздалось из-за ограды.

Вера обернулась. Девушка — на вид чуть младше Веры, стройная, с распущенными волосами и чуть влажной футболкой, прилипавшей к ключицам — стояла метрах в десяти, за забором. На ней были джинсы с низкой посадкой, в которых, казалось, совсем неудобно было бы двигаться по здешним тропам. Незнакомка приветливо помахала рукой и улыбнулась.

— Доброе утро, — кивнула Вера, поднялась на ноги и двинулась в сторону гостьи.

— Вы, верно, Вера? — скороговоркой выпалила та, почти ласково, подходя ближе к ограде. — А я Марина. По соседству тут живу с отцом, — она махнула рукой в сторону дома у пруда, как раз того, где вчера загорелся свет, когда Вера приехала. — Мы с Пелагеей знакомы были.

— Очень приятно, — откликнулась Вера, а потом нахмурилась. — С Пелагеей?

— Ну, с Петькиной матерью, — пояснила Марина, не прекращая улыбаться.

Вера присмотрелась — улыбка у Марины была не натянутая, не дежурная — настоящая. Может, слишком уж широкая в контексте их знакомства, но вовсе не враждебная. Просто... Какая-то небрежная, как у людей, которые говорят с лёгкостью и слушают через раз.

С такого расстояния Вера увидела, что волосы у Марины мокрые. Видимо, её взгляд от собеседницы не укрылся, и соседка пояснила, рассмеявшись:

— Плаваю я по утрам. Жара такая стоит, что вода утром — парное молоко. Захотите — тоже приходите. А можно, кстати, на «ты»? Мы тут так привыкли, по-свойски. Только к старикам на «вы».

Проговорила она это быстро, одним дыханием, будто боялась, что её перебьют. Складывалось впечатление, что всё это она повторяла уже сотню раз, и даже не помнила, где заканчивалась привычка, а где начиналась искренность.

— Можно, конечно, — Вера улыбнулась в ответ.

— Класс! Если чего надо, спрашивай. Село у нас… Самобытное, как нынче говорят. Свои порядки.

— Спасибо. А вода?..

— Колодец вон — за следующим домом. Только не в полдень, ладно? У нас так принято, — Марина выжидающе посмотрела на Веру.

Глаза у неё были странного цвета — то ли серые, то ли болотные, с мутноватым переливом, в котором пряталось что-то, не раскрытое до конца. И взгляд у Марины был долгий, цепкий, в нём не было явного вызова, но и тепла — тоже.

— А что случается в полдень? — машинально уточнила Вера.

— Ничего. Просто не принято, — ответила Марина, и тут же, словно для отвода глаз, хихикнула. — Если приснился кто — не рассказывай. А то не сбудется ещё.

Спустя ещё минуту ни к чему не обязывающего разговора Марина повернулась и пошла прочь. Шла она ровно, без лишних движений, без спешки, без оглядки, словно всё, что оставалось позади, потеряло к ней всякое отношение. Вера проводила её взглядом, невольно отмечая, что в этих шагах есть странная лёгкость — казалось, ступни Марины едва касаются земли.

Вера вернулась к своему крыльцу. Шерлок, провожая Марину взглядом, зарычал — тихо, почти на выдохе. Потом коротко фыркнул, с раздражением дёрнул хвостом и, оттолкнувшись задними лапами, побежал в дом. Ничего, впрочем, удивительного в этом не было —