он вообще людей не любил. Почти всех. Были редкие исключения, но их он выбирал сам — и, как правило, сразу и навсегда.

Когда Дима первый раз пришёл к ней домой, Вера принялась объяснять, мол, кот нелюдимый, не обижайся, что гладить не разрешит. Он сейчас вообще под диван залезет и не выйдет, пока ты тут. А когда она вернулась из кухни с чашками — Шерлок уже сидел у Димы на коленях и мурлыкал, жмурясь от удовольствия.

— Сам пришёл, прикинь? — довольно улыбался Дима, почёсывая кота за ухом.

— Предатель, — с трудом сдерживая удивление, отозвалась тогда Вера.

Вот и было у Шерлока всего два важных человека — она и Дима. Две тихих, непререкаемых любви. А остальные — так, пришельцы незваные.

Колодец оказался не сразу за следующим домом, как говорила Марина, а чуть в стороне, за заросшей тропинкой. Возле него стояло ведро: проржавевшее, с облупившейся ручкой, но целое.

Вера взялась за цепь. Руки обожгло — металл был холодный и чуть липкий. Когда-то в детстве она видела, как набирают воду из колодца настоящие деревенские жители. Они не спускают ведро медленно, крутя лебёдку, а поворачивают рычаг ровно один раз, чтобы ведро полетело вниз под тяжестью собственного веса, и одной рукой придерживают перекладину, с которой, с громыханием разматываясь, слетает цепь, давая ведру добраться до глади воды.

Так она и сделала. Получилось, конечно, паршиво — ладонь неприятно натёрло поверхностью крутящейся деревяшки, да и с первого раза отправить ведро в свободный полёт не вышло. Впрочем, ожидаемо. Вера всегда была белоручкой — бабушка так говорила, да и сама Вера в этом нисколько не сомневалась. Она была из тех, что скорее закажет уборку и готовую еду, чем будет заниматься домашними делами сама. А в деревне вообще никогда не жила — кроме времён глубокого детства, когда список требований к тебе совсем не длинный: вкусно есть, валяться в тени вишни с книжкой, да и иногда дёргать сорняки на бабушкиных грядках, приподнятых над тропинками, как маленькие гробики.

Но с горем пополам ведро, наполненное ледяной водой, всё же показалось из колодца.

— Доброе утро, — вдруг раздалось за спиной.

Вера от неожиданности вздрогнула — ведро едва не выскользнуло из рук. Метрах в трёх от неё стояла женщина лет пятидесяти, может, чуть старше — с упрямо сжатыми губами. Сгорбленность её спины выдавала не просто годы, проведённые ею в полях, а целую жизнь, выстроенную вокруг тяжёлой работы.

— Доброе, — выдохнула Вера. — Я тут воду…

— Ага, вижу, — отозвалась женщина и, подойдя к стоящей у колодца скамейке, опустилась на неё. — Ты, стало быть, новенькая?

Говорила она неохотно, словно каждое слово ей давалось с особым усилием, да и весь этот разговор — скорее необходимость, чем её искреннее желание пообщаться. У Веры по привычке поднялась было в груди волна неприязни: очень уж ей резало слух, когда незнакомец без лишних вопросов принимался ей «тыкать». Но она тут же отбросила эту мысль — женщина ей в матери годилась. Да и в первую очередь, конечно, вспомнились Вере слова Марины о том, что здесь все со всеми «по-свойски».

Однако себя она не пересилила и, закончив переливать воду из колодезного ведра в своё, продолжила говорить с женщиной предельно вежливо:

— Да, вчера поздно вечером приехала, — ответила Вера. — Я…

— В Пелагеином доме, ага, — перебила её незнакомка. — Я соседка твоя.

— Вы с Мариной живёте? — логично предположила Вера.

Лицо женщины дрогнуло, и по нему пробежала какая-то рябь, исказившая его черты, не лишённые своеобразной, непритязательной, но бывшей в нём когда-то красоты, что с возрастом сжалась, заветрилась, но всё ещё проглядывалась: в изгибе скул, в плавном очертании губ, в упрямой линии подбородка.

— Ты «выкать» бросай, — отрезала она. — Нет, не с Мариной. С другой стороны. Меня Мартой звать. Тебя?

— Вера, — она почувствовала себя ученицей перед доской, не выучившей урок, уж очень веяло от Марты то ли учительским, то ли командирским духом. — Очень приятно.

— Приятно, — повторила Марта. — Надолго к нам?

— На лето, — откликнулась Вера. — А там — кто знает?

— А работать как же?

— Пока — в отпуске. А потом… Ну, мне для работы не нужно в офис ходить.

Марта покачала головой:

— Модно это нынче. Ладно. Помощь нужна какая?

— Да вроде нет. Вот, колодец только искала, но Марина рассказала, где найти.

— Болтать-то она горазда, — поморщилась Марта.

Соседские склоки — вещь настолько понятная, что никого не удивляет. Разумеется, когда каждый божий день на протяжении многих лет видишь человека, который тебе, строго говоря, совершенно никто, спрос с него выше. Потому что списать его огрехи — существующие и придуманные нами — почти не на что. Неродной он, не свой. А чужое — оно уже само по себе плохое.

— Одна приехала? — продолжила свой опрос Марта.

— Ну, как одна — с котом, — ответила Вера, улыбнувшись.

— Это дело хорошее. И что не одна, и что именно кот. Он к тебе никого не пустит, — она произнесла это так, как будто Вера с собой не пушистое облачко в пять килограммов привезла, а по меньшей мере немецкую овчарку. — Здесь одному — не то пальто. Я потому скотину и держу. И сын со мной.

— Здорово, — Вера наконец решилась присесть рядом с Мартой. — А Вы… Ты тут давно живёшь? Можно пару вопросов про село задать?

Марта подобрала полы юбки, освобождая собеседнице место. Пахло от неё какими-то травами, затхлостью и парным молоком. Всё это смешивалось в странный, тягучий аромат, от которого у Веры в памяти всплыли какие-то смутные, детские картины: бабушкин чулан, сено под крышей сарая, пар молочной кухни.

Марта нахмурилась, но кивнула:

— Задавай.

Вопросы были простые. Сколько в селе людей живёт, есть ли ещё дачники — кроме самой Веры, разумеется, — что вокруг есть интересного. В общем, всё такое, что интересует вновь прибывшего и желающего получить информацию не от хозяев, старающихся продать дом, а от местных, которым ты, собственно, как шёл, так и ехал.

Пока Марта рассказывала, она оживилась и говорила уже не протяжно и лениво, а вполне охотно. Лицо её перестало напоминать неподвижную ледяную маску — в нём появилось тепло, живость, какая-то внутренняя подвижность, будто его черты оттаяли