под светом собственных воспоминаний. Слова лились из неё свободно — как сказка, как местная легенда.

Село стояло тут так давно, что и не помнил никто, когда оно появилось. Про это, как Марта сказала, можно было в сельсовете узнать — там архив, — да, может, что в епархиальных бумагах сохранилось. Немногочисленные старики помнили, как родители рассказывали, что в здешних местах было поместье. Не какое-то роскошное — обычное, коих по империи было раскинуто бесчисленное множество.

Но барин здесь, говорят, был добрый. Последний барин. Бывшие до него слились все в какой-то единый ком бессвязной жестокости и издевательства сначала над крепостными, а потом и над свободными крестьянами. Но последний — хороший был. Ему поместье досталось за какие-то там заслуги, когда у предыдущих владельцев за какие-то там грехи отобрали. За что, почему, когда — не у кого уже было спросить.

Хорошо жилось при барине. Только не барин он был — паном его называли. Приехал откуда-то издалека и осел. Жил одиноко, пока не женился. Церковь, что теперь в руинах на холме стояла, он и построил для своей молодой жены, на самом высоком месте в селе — до этого, говорили, аж в двадцати верстах ближайшая была.

Только недолго музыка играла — болела много барыня, и года не прошло — умерла. Похоронил её барин у той же церкви, до сих пор её склеп там один-единственный и стоял, прямо у остова здания, а вокруг расползлись, размножились за прошедший век покосившиеся, а кое-где и исчезнувшие под неумолимым ветром и дождём кресты крестьян.

Барин недолго горевал — смилостивилась над ним судьба, и барыня его с собой на тот свет забрала. Барский дом остался стоять, так как наследников не нашлось, а потом и не до него стало — вскоре грянула революция, война, затем другая, и так и сгнила усадьба на другом конце села, где теперь колыхались ветви подступившего за это время леса.

— Что-то там даже искали при Советах, — заметила Марта. — Копали и под домом, и на холме зачем-то, да ещё в паре мест по селу — так, по мелочи. Только не нашли ничего. И немудрено — столько лет прошло. Уже всё, что могли утащить — утащили.

— А с церковью что случилось? — спросила Вера, глядя на возвышающуюся на холме колокольню.

— Молния шарахнула лет тридцать назад, — быстро откликнулась Марта.

— А что же не восстановили?

— Кто? — Марта рассмеялась, но лучше б этого не делала. Смех у неё был каркающий и надрывистый. — Тогда знаешь, что творилось? Да откуда тебе знать, маленькая ещё была небось. Сгорела — и сгорела. Батюшка наш остался, Николай — и на том спасибо. Вон, видишь, — она указала в сторону холма, — пристроечка у колокольни. Там он и живёт.

— А я думала, в селе обязательно церковь должна быть, — сказала Вера. — Читала где-то, что село от деревни этим и отличается.

— Да отобрали бы давно сие гордое звание, да начхать всем, — буркнула Марта. — Да и нам плевать. Как были селом, так и остались. Не в церкви дело.

До развала Союза в селе были обитаемы домов двести. Сколько народу было — не сосчитать, но много — и дети рождались, и в школу в соседнее село ходили. Но потом — хрясь — и кончилось всё. Кто продал, кто бросил, кто умер. Всё потихоньку в упадок пришло. В какой-то момент вообще пожар был — в десятом году, когда торфяники горели. Перекинулось на какой-то заброшенный дом, потом по сухостою на второй, третий…

— Страху мы тогда натерпелись, конечно, — Марта развела руками. — Но никто, слава Богу, не сгорел. Домов только поубавилось. Мужики потом расчищали завалы, да только не приехал никто из старых владельцев. Чай, до сих пор не знают, что погорельцами стали.

А теперь в селе человек пятьдесят-шестьдесят максимум бывало, а обычно — и тридцати не набиралось. Появлялись иногда дачники, но эти так — приехали, шашлыки пожарили и уехали, даже на ночь не оставались. Да и ночевать негде было — дома столько лет нетопленными стояли, что отсырели и обветшали. Какие-то рушились. Тогда хозяев пытались вызвонить, чтобы приехали и разобрали, а когда не могли — сами разбирали. Пожар научил поменьше огнеопасных материалов близко к телу держать.

— Но всё равно, с каждым годом народу всё меньше и меньше, — заключила Марта. — Никто не рождается, только мрут. Вон, как Пелагея, Царствие ей Небесное. Мы с ней дружили, — Марта мелко перекрестилась, глядя вдаль — на церковь. — Два года уж прошло, а я всё никак не привыкну. Как вчера…

— Два? — неожиданно для самой себя спросила Вера. — Мне сказали, что год.

— Год, как похоронили её, — откликнулась Марта, не глядя на Веру. — А два года назад ушла.

Видимо, Верино молчание затянулось, а потому Марта посмотрела на неё. Её лицо изменилось почти мгновенно — взгляд стал настороженным, губы вновь поджались, и по коже пробежала тень того самого хмурого отчуждения, что было в начале их разговора. Она поняла, что сказала что-то лишнее, не предназначенное для чужих ушей:

— Тебе не сказали, что ли? Вот я… Прости, Вера, ой… Ну, пугать не хотели, понять можно, всякое же бывает…

Веру обдало холодом — тем, что поднимается изнутри, из какой-то глубокой, тёмной жилы, проходящей через всё тело. Это ощущение напомнило ей моменты, когда в детстве она понимала, что взрослые знают что-то страшное, чего ей не скажут.

— Господи, только не говорите… — выдохнула Вера. — Не говори, что она год в доме пролежала, пока её не нашли.

Мысли завертелись, закрутились. Вот почему Пётр тогда даже на порог не ступил — стоял снаружи, будто опасался коснуться хоть чего-то внутри. Вот почему Света с таким старанием расхваливала дом, выискивая всё, что могло бы затмить главное. Вот почему цена показалась почти смешной, слишком заманчивой. И вот оно — самое мерзкое, самое гулкое открытие: они продали ей деревянный дом, в котором год пролежал покойник!

— Господь с тобой, — Марта снова перекрестилась. — Не в доме она была. Ушла.

— Да я поняла, что ушла, но тело-то…

Грубо получилось, неправильно. Словно бестактно наступила на чужую боль — ведь речь шла не о каком-то далёком, безымянном человеке, а о подруге этой женщины, которая уже успела вызвать у