меня через их головы с таким благоговением, словно я был сошедшим с небес божеством.

Вечером, когда стемнело, я провожал Свету по тихим аллеям городского парка. Она крепко, доверительно держала меня под руку, прижимаясь теплым плечом. Воздух густо пах цветущей сиренью, из автоматов с газировкой доносилось тихое гудение.

В моем 2026-м парки были другими — нашпигованные камерами, залитые светом, с людьми, уткнувшимися в светящиеся прямоугольники смартфонов. А здесь… здесь была жизнь в её первозданном, ламповом виде. Щербатый асфальт, выкрашенные в жуткий зеленый цвет скамейки и небо — глубокое, как колодец, не затянутое смогом мегаполиса.

— Гена, ты такой… необычный, — прошептала она, глядя на меня снизу-вверх своими огромными глазами. — Ты как будто старше всех нас. Умнее. И всё на свете умеешь. Рядом с тобой так… надежно.

Я лишь мягко улыбнулся в ответ, глубоко вдохнув этот пьянящий весенний воздух.

Я хмыкнул про себя. Знала бы ты, Светочка, насколько я старше. На целую жизнь, пару-тройку локальных войн. Но вслух, разумеется, выдал только многозначительную, слегка усталую улыбку бывалого романтика.

— Просто я много читаю, Светлана Юрьевна. И предпочитаю смотреть на вещи чуть шире, чем пишут в передовицах, — я мягко погладил её тонкие пальчики, лежащие на моем локте.

Всю эту пасторальную романтику момента грубо прервал звук, который в любой эпохе и при любом политическом строе безошибочно сигнализирует о надвигающемся геморрое. Звук этот представлял собой нестройный, пьяный гогот и шарканье подошв по асфальту.

Из тени раскидистого куста акации на освещенную тусклым желтым фонарем аллею вывалились три живописные фигуры. Классическое трио местной гопоты на вечернем променаде. Расхристанные рубашки, брюки-клеш, помятые физиономии и густое амбре дешевого портвейна, перебивающее даже нежный запах цветущей сирени.

— Опа-на! Какие люди к нам на блюде! — радостно осклабился центральный, обладатель пышной, грязной шевелюры и фиксы на переднем зубе.

Он покачнулся, сфокусировал на нас мутный взгляд и преградил дорогу. Двое его дружков синхронно встали по флангам, отрезая пути к отступлению.

Светочка испуганно пискнула и инстинктивно спряталась за мою спину, вцепившись в куртку так, что затрещали швы.

— Слышь, студент, — процедил левый, поигрывая в кармане чем-то подозрительно звенящим. — Ты чей вообще будешь? С какого раёна? Давай-ка мелочишку на поправку здоровья пролетариата. Ну, или девчонку нам оставь, мы ее сами до дома проводим. С ветерком и песнями. Да, чика? Мы же весёлые! С нами ик! Не соскучишься!

Я мысленно вздохнул.

Ну вот что за люди?

Никакого уважения к чужому времени и чужим романтическим планам. В моем 2026-м за такое предложение можно было легко получить струю из перцового баллончика в хлебало, удар шокером, или из травмата в левое яйцо, а здесь приходилось действовать по старинке.

Я не стал принимать картинную боевую стойку или пугать их милицией. Я задвинул Светочку поглубже за спину и, вальяжно заложив руки в карманы, включил режим переговорщика ООН.

— Товарищи отдыхающие, — мой голос звучал ровно, скучно и абсолютно не соответствовал напряженности ситуации. — Предлагаю решить этот незначительный инцидент исключительно дипломатическим путем, в духе мирного сосуществования двух систем. Вы сейчас делаете синхронный шаг назад, растворяетесь в кустах, и мы делаем вид, что этой неловкой встречи не было. Консенсус?

— Чего-о-о? — вытянул лицо Фиксатый, явно не обремененный знанием международной политики. — Ты кого в кусты послал, интеллигент недобитый⁈ Ты рамсы попутал!

— Давай ему в торец пропишем, Витек! — радостно поддержал правый, потирая костяшки кулаков.

Их неумолимо тянуло на приключения! Портвейн бурлил в крови и требовал выхода кинетической энергии.

— Господа, ну вы же нарушаете базовую конвенцию уличной этики, — я укоризненно покачал головой, не сводя с них цепкого взгляда и периферийным зрением просчитывая дистанцию до каждого. — По законам послевоенного времени, парня, идущего с девушкой, не трогают. Это же классика! Поэтому давайте сделаем так: я сейчас провожу Светлану Юрьевну до дома, чтобы она не волновалась. А на обратном пути, минут через десять, я с превеликим удовольствием загляну к вам на скамеечку. И мы детально, с глубоким погружением в предмет, обговорим все детали творящегося в мире беспредела. А также уточним — кто кому и куда должен прописать.

Фиксатый издевательски заржал, брызнув слюной на асфальт.

— Ты посмотри, как чешет! Прямо как лектор из общества «Знание»! Минут через десять он придет! Ага, ищи дураков! Срулишь дворами, ищи тебя потом! Да мы тебя сейчас прямо здесь по асфальту размажем, а кралю твою все втроём под кустом…

— Закрой свою пасть! — рявкнул я. — Не смей выражаться перед дамой!

Светочка за спиной уже начинала мелко, крупнокалиберно дрожать от ужаса.

— Да ты, сука-а-а!!!

Вечер перестал быть томным. Эти три осла рванули в атаку.

Мир сузился до размеров освещенного пятачка аллеи. Время, как это всегда бывает в моменты смертельной опасности, послушно замедлило свой бег, превратившись в густое, тягучее желе.

Я видел всё с пугающей, кристальной четкостью: перекошенные в пьяном азарте рты, летящие капли слюны Фиксатого, неуклюжую, заваленную вперед геометрию их тел.

По сравнению с тренированными боевиками в горах или матерыми наемниками из моей прошлой жизни, эти трое двигались как мухи в сиропе.

Молодое тело сработало на опережение. Я сделал короткий, пружинистый шаг навстречу левому, который уже с кряхтением замахивался для богатырского, «деревенского» удара в челюсть, вкладывая в него весь свой вес.

Мягкий, текучий, как у воды, уклон корпуса — и его летящий кулак рассек воздух. Он с шелестом пролетел над моим левым плечом, обдав меня кислым запахом немытого тела и застарелого табака. Он провалился в пустоту, потеряв равновесие. Моя правая рука метнулась вверх, жестко, как стальными клещами, перехватывая потное запястье.

Я не стал бить. Я использовал биомеханику. Резкий рывок на себя, добавляя ему ускорения, а левая рука нанесла короткий, сухой, рубящий удар основанием ладони снизу вверх — точно под локтевой сустав на излом.

Хрясь!

Звук ломающейся кости и рвущихся сухожилий раздался в тишине парка с такой жуткой отчетливостью, будто кто-то переломил толстую сухую ветку прямо над ухом. Вибрация от этого перелома даже отдалась мне в предплечье. Парень истошно, по-бабьи завыл — тонко, на одной звенящей ноте. Вся его уличная спесь испарилась в секунду. Он кулем осел на асфальт, пуская слюни от болевого шока и баюкая неестественно, под непривычным углом вывернутую руку.

Фиксатый, шедший по центру, охренев от такой внезапной и жестокой трансформации «интеллигента», у которого вместо испуга вдруг прорезались рефлексы машины