подскочил ко мне с перекошенным от ярости лицом. Он схватил меня за грудки обеими руками, сминая ткань пиджака. Ух, не порвал бы от такого старания! Даже попытался сдернуть с кресла, видимо, решив вышвырнуть меня из кабинета лично, в обход секретарши.

Зря он это затеял. Ох, зря. Руководящая работа в мягких кабинетах, спецпайки и отсутствие нормальных физических нагрузок сильно расслабляют мышцы. А я в свои прошлые семьдесят пять таких «борцов» пачками укладывал.

Мои руки сработали на чистом, вбитом в подкорку спинномозговом автомате. Почти никакой силы, голая физика. Жесткий, молниеносный кистевой захват из арсенала боевого самбо — я наложил свои ладони поверх его пухлых рук. Короткий, резкий скручивающий разворот корпуса, выбивающий у противника точку опоры, — и я использую массу и инерцию самого секретаря против него самого.

Эффектный, но очень аккуратный бросок. Воздух со свистом вышел из легких чиновника. С тяжелым, глухим кряхтением первый секретарь райкома оторвался от пола и мешком плюхнулся на дорогой кожаный диван в углу кабинета. Пружины жалобно звякнули.

Залихватов судорожно схватился за сердце, его лицо приобрело сероватый оттенок. Он лежал на подушках, тяжело, со свистом хватая ртом кондиционированный воздух, словно выброшенная на берег рыба. В глазах плескался первобытный шок: его, хозяина района, только что размотал какой-то сопляк в его же собственном кабинете!

Я невозмутимо встал, подошел к небольшому столику с подносом, снял перевернутый стаканчик с хрустального графина. Налил до краев прохладной, чистой воды — стекло тихо, мелодично звякнуло о стекло. Подошел к дивану и протянул воду ему.

— Выпейте, Михаил Аркадьевич. Сосуды в вашем возрасте беречь надо, инфаркты нынче помолодели. И я снова, настойчиво предлагаю: давайте поговорим мирно. Без рукоприкладства.

— Иди… иди в ад… ко всем чертям, мразь… — простонал он, брезгливо отодвигая стакан дрожащей, пухлой рукой.

Капельки воды пролились на его дорогие шерстяные брюки. Явно шиты на заказ. За такие брюки в общаге все студенты передрались бы!

Я снисходительно усмехнулся, поставил стакан на стол и присел на краешек кресла напротив него.

— Михаил Аркадьевич, ну как вам не стыдно? Вы же видный номенклатурный работник, коммунист с многолетним стажем, идеологический компас для молодежи, а поминаете всуе религиозный опиум для народа. Какой ад? Какие черти? Бросьте эти сказки. Их там давно уже нет.

Я подался вперед, уперев локти в колени, и заглянул в его испуганные, злые глаза.

— Они все давно спустились на землю. И прекрасно живут себе в капиталистических странах, угнетают рабочий класс, пьют кровь трудового народа. И вот чтобы их оттуда изгнать окончательно, чтобы мировая революция победила, нам с вами просто необходимо объединиться. Молодому, дерзкому поколению и старшему, умудренному опытом. Смычка, так сказать, бесценного партийного опыта и кипучего комсомольского задора. Разве я не прав?

— Какого хрена тебе от меня надо⁈ — прохрипел Залихватов, немного придя в себя. Он сел на диване, поправил съехавший набок галстук и уставился на меня с лютой, бессильной ненавистью. — Денег? Учебу закрыть? Говори, чего приперся!

— Сущую безделицу, — я вальяжно откинулся на спинку кресла. — Я официально приглашаю вас на отчетное контрольное выступление в наше славное ПТУ-31. Оно состоится совсем скоро. Очень прошу вас оказать нашему скромному учебному заведению честь, приехать, сесть в первом ряду и… громко, от души, с искренней улыбкой похлопать, когда на сцене будет выступать мой музыкальный коллектив. Только и всего. Присутствие прессы и фотографа из районной газеты мы обеспечим.

Секретарь райкома вытаращил глаза так, словно я только что попросил его снять штаны и станцевать вприсядку на Красной площади под бой курантов.

Его губы беззвучно зашевелились, мозг отчаянно пытался найти логику в происходящем безумии. Заломать первое лицо района ради… аплодисментов на концерте ПТУ⁈

— Да пошел ты в ад! — снова, уже с каким-то отчаянием выплюнул он, тяжело дыша. — Психопат малолетний!

Я сокрушенно покачал головой, цокнул языком, всем своим видом выражая глубокую, искреннюю печаль от его непонятливости.

— А вот это вы зря, товарищ первый секретарь. Очень зря. Если я пойду в ад, то могу по дороге совершенно случайно, чисто по ошибке, заглянуть в городскую прокуратуру. Или на Лубянку. И знаете… — я понизил голос до угрожающего, стального шепота. — Замятое дело вашего одаренного сына Артура может вдруг заиграть новыми, крайне неприятными красками. Всплывут новые обстоятельства. Свидетели. Покажут пальцем, кто именно нажал на тормоза, кто звонил начальнику милиции.

Я выразительно кивнул на пустующее роскошное кресло за Т-образным столом, прямо под добрым взглядом Брежнева.

— И вот то шикарное, насиженное место очень быстро освободится. Потому что предыдущий владелец, покрывавший расхитителя социалистической собственности в особо крупных размерах, вылетит оттуда со свистом. Как пробка из бутылки теплого «Советского» шампанского. А дальше что будет? Суд, конфискация, лишение партбилета и путевка вслед за сыночком, комаров кормить.

В кабинете повисла тяжелая, густая, почти осязаемая тишина. Было слышно только, как за открытым окном гудят троллейбусы, да как с присвистом дышит Залихватов. Мелкие капельки пота выступили на его широком лбу.

— Это… это шантаж? — наконец выдавил он, нервно облизав пересохшие губы.

Его взгляд метнулся к телефону, но он не сделал даже попытки потянуться к трубке.

— Что вы, Михаил Аркадьевич! Разве ж это шантаж? — я широко, дружелюбно развел руками. — Это малая, микроскопическая толика расплаты за то уголовное деяние, которое совершил ваш наследник. Ведь у нас в стране как принято считать? Дети за родителей не отвечают. А вот родители за своих детей, за их воспитание, за их гнилой моральный облик, должны ответить в полной мере. По всей строгости закона и партийной совести. Разве не так пишут в передовицах газеты «Правда»?

Залихватов поджал губы, превратив их в тонкую, бескровную линию. Его плечи поникли, грузное тело как-то разом осело, сдулось. Он понял, что проиграл.

Против лома нет приема, особенно когда лом держит человек, которому абсолютно нечего терять и который досконально знает твои самые болевые точки. А ради кресла и свободы этот функционер будет хлопать не то что року, а хоть похоронному маршу.

— Откуда ты вообще взялся на мою голову, такой деловой? — тихо, с какой-то обреченной, философской тоской спросил он, разглядывая меня так, словно видел впервые в жизни.

Я легко, пружинисто поднялся с кресла. Одернул полы костюма, поправил воротник и широко, от всей души усмехнулся:

— Из простого народа, Михаил Аркадьевич. Из самого что ни на есть глубинного, простого народа. До встречи