в то самое место, в котором меня считали врагом народа под номером один. Следующим за мной мог быть только Гитлер.

Райком партии встретил меня привычной для таких мест монументальной, давящей тишиной. После залитой жарким майским солнцем, пыльной улицы, где ревели грузовики и летел в глаза тополиный пух, здесь царил свой микроклимат.

Паркетные полы подчёркивали звуки шагов. В прохладном воздухе висел солидный запах мастики для натирания паркета, хорошей типографской краски и дорогого, импортного табака.

Храм развитого социализма, не иначе! Ну да, а вместо икон на стенах висят вожди мирового пролетариата и сподручные.

Я уверенно, пружинистым шагом поднялся на нужный этаж, миновал пару скучающих товарищей в строгих костюмах. Меня проводили внимательными взглядами, но ничего не сказали. А чего скажешь человеку в костюме с комсомольским значком на груди, а также идеальной причёской и блестящими ботинками?

Только что «здрасте». Но мне даже этого не сказали. А что до костюма… пришлось клянчить у соседа Кабана, Митрофанова. Он как раз собрался в нём идти на получение диплома, но до той поры ещё было время, так что возможность закусить ветчиной дорогой коньяк решил дело в мою пользу.

Приемная Михаила Аркадьевича Залихватова, первого секретаря райкома и, по совместительству, папаши нашего ссыльного комсорга-несуна Артура, выглядела так, как и положено выглядеть преддверию локального партийного Олимпа. Темный мореный дуб, натуральная кожа кресел для посетителей, полированные панели на стенах и кадки с раскидистыми, ухоженными фикусами. Тишина нарушалась лишь мерным стрекотом пишущей машинки.

На страже заветной двери сидела молодая секретарша — классическая советская пери. У нее была сложная, залакированная намертво прическа-«бабетта», и импортная блузка, не скрывающая выдающихся достоинств. Увидев меня, молодого и интересного, но незаписанного на приём, она тут же вскинулась.

— Молодой человек, вы куда это прете⁈ — возмущенно зазвенел ее голос, а наманикюренный пальчик указал на дверь. — Приема нет! У Михаила Аркадьевича важное государственное совещание! Нужно записаться!

Я без лишних слов направился к двери. Ага, не тут-то было. Девушка вскочила на длинные ноги и метнулась молнией к обитой дерматином двери. Как будто грудью закрыла амбразуру. И должен признаться — этой грудью можно закрыть не только амбразуру!

— Простите, девушка, мне на пару слов перемолвиться! — проговорил я. — Я только туда и обратно. Кстати, вы не замужем? А то мой поход тогда сократится в два раза, а потом я сразу же вернусь, чтобы позвать вас в ЗАГС.

— Никакая я вам не девушка, товарищ! Людмила Прокофьевна, если уж намерены обращаться. А Михаила Аркадьевича сейчас нет приёма, — в огромных глазищах мелькнула напускная строгость. — Вы можете записаться на…

— Людочка, солнце мое ясное, — я включил обаяние на максимальную мощность, ослепительно, по-голливудски улыбнувшись и чуть понизив голос до интимного, обволакивающего бархата. — Ну какое, скажите на милость, может быть совещание, когда такие бездонные глаза пропадают в скучной приемной? Я бы на месте Михаила Аркадьевича перенёс свой кабинет сюда и только и делал, что целыми днями любовался вашей красотой. Да-да-да! Я буквально на одну секундочку. По вопросу первостепенной, архиважной государственной необходимости. Спасение репутации комсомола не терпит отлагательств!

Она на мгновение зависла от такого откровенного, наглого напора. Привыкла, что просители тут мнутся, потеют и блеют, а тут какой-то пацан сыплет комплиментами тоном взрослого, уверенного в себе мужика.

И этих долей секунды мне с лихвой хватило. Ловко, как заправский слаломист на горном спуске, я обошел ее слева, скользнул к массивной дубовой двери и, даже не подумав постучать, по-хозяйски завалился в святая святых.

Кабинет подавлял размерами. Длинный стол для заседаний, крытый зеленым сукном, графины с водой. А в самом конце, за огромным Т-образным столом, прямо под суровым, отеческим портретом дорогого Леонида Ильича, сидел сам Михаил Аркадьевич.

Увидев меня, секретарь райкома сначала непонимающе нахмурился, затем побледнел, а потом начал стремительно, некрасивыми бугристыми пятнами наливаться густым, багровым цветом переспелой свеклы. Он-то, в отличие от наивной Людочки, прекрасно знал мою физиономию. Знал до мельчайших черточек.

Знал, кто именно прищучил его ненаглядного Артурчика с поличным на краже пятидесяти тысяч рублей. Знал, кто вынудил его, влиятельного партийного бонзу, рвать жилы, заминать уголовное дело, унижаться перед начальством МВД и спешно паковать сынуле чемоданы на суровые таежные севера, спасая семью от несмываемого позора и расстрельной статьи.

Я с порога примирительно вскинул обе руки вверх, демонстрируя абсолютно пустые ладони и самую миролюбивую физиономию:

— Спокойствие, Михаил Аркадьевич! Сдаюсь без боя! Оружия при себе не имею! Пришел исключительно с мирной, можно сказать, высокой культурной миссией!

— Вон отсюда!!! — вдруг дико, срываясь на визг, взревел Залихватов-старший. Он вскочил со своего начальственного кресла так резко, что-то жалобно скрипнуло и отлетело к стене. — Пошел вон, щенок! Гнида! Чтобы я тебя в этом здании больше никогда не видел!

В этот момент массивная дверь за моей спиной распахнулась, и в кабинет просунулась возмущенная, красная как рак, Людочка. Она мертвой хваткой вцепилась коготками в рукав пиджака, пытаясь утянуть обратно в приемную:

— Хулиган! А ну выходите, кому говорят! Я сейчас милицию вызову!

Ох, женщины… С ними всегда нужно нежно, но предельно решительно.

Я плавно, почти танцевальным па, скользящим движением выскользнул из цепкого захвата. Взял за локоток, изящно крутанул секретаршу вокруг своей оси и, придав ей легкое, но выверенное ускорение классическим движением руки, прямо как при броске шара в боулинге, отправил прямиком в коридор.

Людочке, чтобы не распластаться на паркете, пришлось мелко, суматошно и очень быстро перебирать своими стройными ножками в туфлях на каблучках. Она пулей вылетела из кабинета, издав сдавленный писк. Я же живо, с глухим стуком захлопнул тяжелую дубовую створку и для верности плотно подпер медную ручку тяжелым стулом.

— Я милицию вызову! Псих ненормальный! — донесся из-за двери ее приглушенный, полный негодования визг, сопровождаемый стуком кулачков по дубовой панели.

— Пусть вызывает, нам с товарищем первым секретарем скрывать нечего, — философски заметил я, поворачиваясь к обалдевшему партийному боссу.

Я быстро, по-хозяйски прошагал к длинному приставному столу для заседаний, отодвинул одно из кресел и с нескрываемым удовольствием плюхнулся на его мягкую кожаную обивку. Закинул ногу на ногу.

— Михаил Аркадьевич, ну зачем столько лишней экспрессии? Мы же в приличном заведении. Давайте поговорим мирно. Как взрослые, серьезные люди, у которых есть общие интересы.

Моя первобытная, немыслимая для советского подростка наглость и высшая степень охреневания стали для партийного босса последней каплей. Пластик его самообладания с треском лопнул.

Залихватов