В трубке на секунду повисла тяжелая, театральная тишина, которая вскоре сменилась глубоким, полным невыразимой грусти и обиды вздохом оскорбленного в лучших чувствах патриарха.

— Гэна… Слюшай меня сюда, Гэна. Зачэм ты сейчас про дэнги говоришь, а? Ты меня обидеть сильно хочэшь или ты просто меня нэ любишь? Како-ой дэнги-шмэнги между уважаемыми людьми⁈ Слушай, я сам уже этот асфальт проклятый, эту пыль городскую нэнавижу! Со всэх сторон давит, дышать нэ дает! Давидка мой тожэ совсэм закис, побледнел в этой лавкэ среди ящиков! Давай сделаем так: ты мне только мэсто точное кажи, а мы с Дато сами прыедэм, всэ самое лучшее, самое свэжее привезэм. Ты мне только компанию хорошую, хохочущую обэщай, чтобы душа моя старая в кругу молодых душ красиво отдохнула! Договорились?

Отказать Вахтангу Шавловичу, когда тот находился в неудержимом порыве истинного кавказского гостеприимства, — это было всё равно что пытаться голыми руками остановить идущий на таран океанский эсминец. Занятие абсолютно бесполезное, бессмысленное и чреватое глобальными разрушениями психики. Я не стал сопротивляться и сдался под таким напором.

В субботу раннее утро выдалось таким пронзительно чистым и ясным, что даже у самого заядлого, прожженного пессимиста где-то в глубине циничной души непременно должны были заиграть радостные балалайки.

Солнце жарило вовсю, обещая температурные рекорды. Москва-река лениво, словно расплавленное стекло, катила свои мутноватые воды, а в воздухе над зеленым берегом стоял густой, плотный аромат предвкушения отличного отдыха.

К назначенному нами месту на пологом берегу, там, где старые, плакучие ивы низко склоняли свои ветви к самой воде, а трава была еще не совсем вытоптана толпами отдыхающих москвичей, величественно подкатила видавшая виды, но сияющая свежим, почти зеркальным лаком и хромом двадцать первая «Волга».

Из ее недр вылез Вахтанг Шавлович в своей монументальной, непробиваемой кепке-аэродроме и его молчаливый сын Давид. Нагружены они были так основательно, будто планировали кормить в отрыве от баз снабжения целый мотострелковый полк в течение как минимум месяца.

— Гэна-джан! Смотри сюда, какой мангал я тэбэ прывэз! Это песня, а не мангал! Толстый металл, правильная тяга! Совсэм нэ курит, только жарит, как вулкан! — Вахтанг сгреб меня в медвежьи объятия, начисто игнорируя мою слабую, заранее обреченную на провал попытку достать из кармана кошелек. — Спрячь сваи бумажки нэмедленно! Нэ позорь мэня пэрэд красивыми дэвушками! Мамой клянусь, сегодня за мой личный счэт гуляем — я так решил, и точка!

Компания наша подобралась удивительно пестрая, шумная и колоритная, как настоящий цыганский табор.

Витька Шуруп, вырядившийся по такому случаю в наглаженную до хруста байковую рубашку с коротким рукавом, ни на шаг не отходил от своей пухленькой Люси. Та, в свою очередь, сноровисто, с хозяйской хваткой уже успела разложить на изумрудной траве огромную клеенку-скатерть и выставить на нее батарею банок с домашними, хрустящими соленьями.

Кабан приволок с собой свою боевую подругу Зину — девицу с пронзительным голосом, густо накрашенными ресницами и невероятным, бросающим вызов законам гравитации начесом на голове. Пара плечистых, коротко стриженных корешей Кабана уже вовсю махали топориком в кустах, с молодецким уханьем добывая сушняк для дров.

И среди всей этой суеты была моя Светочка. В легком, светлом сарафане в мелкий цветочек, с распущенными волосами, в которых играли солнечные зайчики, она выглядела так пронзительно, так немыслимо красиво, что у меня внутри что-то предательски, по-мальчишески ёкало.

Мой внутренний, заскорузлый циник мрачно констатировал, что восемнадцать лет молодого, звенящего здоровьем тела и горячей крови — это просто чертовски замечательно.

— Так, молодёжь, а ну стройся! — громогласно скомандовал Вахтанг, моментально и безоговорочно принимая на себя роль бессменного тамады, главнокомандующего и шеф-повара в одном лице. — Дато, нэ спи, неси мясо из багажника! Гэна, дорогой, бэри самый острый нож, будэшь помидоры и зелень рэзать! У тэбя рука твердый, глаз верный, как у снайпера на скале! Женщины — резать хлеб и улыбаться!

Работа на поляне закипела. Мы шутили, перебрасывались безобидными колкостями. Светочка звонко смеялась над цветастыми байками Вахтанга о том, как он в бурной горной юности воровал непокорных невест (судя по пугающему количеству деталей и географии, воровал он их чуть ли не еженедельно и в промышленных масштабах).

Кабан с Шурупом пытались изобразить кипучую деятельность и активную мужскую помощь, но в основном просто бестолково путались под ногами, за что регулярно получали от Вахтанга добродушные подзатыльники. Давид молчаливо улыбался, глядя на своего отца.

— Слушай меня внимательно, Гэна, и запоминай, — Вахтанг с поистине религиозным трепетом аккуратно, кусок за куском нанизывал на широкие шампуры, истекающие маринадом куски отборной, парной баранины. — Мясо — это тонкая материя, оно категорически нэ любит суеты и нервов. Мясо, как красивая дэвушка, любит, когда ему стихи красивые читают, ну или, на худой конец, хотя бы приличный, смешной анекдот рассказывают. Тогда оно мягким будет и сочным!

Густой, сводящий с ума запах жареного на углях мяса, пропитанного специями и луковым соком, вскоре плотным облаком накрыл поляну. Аромат напрочь перекрыл все речные и лесные ароматы, заставляя всю округу судорожно глотать слюнки.

Домашнее, рубиновое вино из бездонной пластиковой канистры Вахтанга (которое, по его клятвенным заверениям, «только для самых близких, своих, этот виноград высоко в горах вчера еще горько плакал, расставаясь с лозой») щедрой рекой проливалось в граненые стаканы. А один глоток этого вина моментально создавал вокруг атмосферу всеобщего, нерушимого братства и горячей любви к советскому строю.

В самый разгар обеда, когда разомлевший на солнце Кабан уже начал было фальшиво, но громко затягивать «Ой, мороз, мороз, не морозь меня», Вахтанг величественным жестом фокусника попросил тишины. Он подошел к своей «Волге» и торжественно, словно выносил на свет божий священный Грааль, извлек из бездонного багажника огромный, неподъемный полосатый шар.

— А тэперь, дорогие мои гости — главный прыз нашей программы! — громогласно провозгласил он и вонзил длинный, изогнутый нож в тугую зеленую корку арбуза. Тот мгновенно отозвался звонким, сочным, по-настоящему сахарным хрустом, лопнув почти пополам. — Родствэнники из самой Астрахани вчера поездом прыслали! Смотрите, какой красавец! Каждое зэрнышко в нем — как горячий поцэлуй восточной красавицы! Сладкий, как первая любовь!

Мы жадно, забыв про приличия, вгрызались в ледяную, сахаристую, истекающую соком красную мякоть. Было так вкусно, что сводило скулы. Светочка, аккуратно вытирая липкий, сладкий сок с точеного подбородка бумажной салфеткой, вдруг замерла. Её взгляд затуманился, она как-то странно, очень задумчиво посмотрела на обглоданную арбузную корку в своих руках.

— Надо же,