class="p1">Я мысленно охренел от такого доверия. Отдавать единственного сына в потенциальный холерный очаг просто ради «воспитания характера»? Да он в своём уме? Восток, блин, дело тонкое. Но отказывать нельзя — может обидеться и тогда накроется вся помощь. А это может спасти и выручить много людей. Что ж… Моя армия пополнилась еще одним бойцом.

— Возьму, Вахтанг Шавлович. Головой за него отвечаю. Привезу обратно в целости, сохранности. Но пусть будет готов в случае чего сесть на карантин и никуда не вылезать!

— Всё будит! Будит слушаться, почти как миня!

Через три дня мы впятером загрузились в скорый поезд «Москва — Астрахань». Благодаря связям Вахтанга, нам досталось шикарное, пахнущее пыльным бархатом и дерматином купе.

Светочка, сияющая и нарядная, ехала в соседнем женском купе со своими коллегами по торговле, но все дни напролет проводила у нас.

Поездка на советском поезде дальнего следования — это отдельный, ни с чем не сравнимый вид медитации. Это ритмичный, убаюкивающий стук колес «та-дах, та-дах». Это звенящие в тяжелых, мельхиоровых подстаканниках стаканы с обжигающим, сладким чаем, который наливает суровая проводница. Это мелькающие за окном бескрайние, залитые солнцем пейзажи нашей огромной, зеленой и пока еще спокойной страны.

Мы лопали купленные у бабушек на полустанках горячие пирожки с картошкой и ливером. Ели жирную, завернутую в фольгу копченую курицу от Вахтанга, чистили вареные яйца и до одури резались в карты на интерес.

Кабан травил армейские байки, услышанные от старшего брата, Шуруп пытался бренчать на моей гитаре, а Давид, раскрыв рот, слушал мои истории (тщательно отцензурированные и адаптированные под 1970 год) о выживании в экстремальных условиях. Светочка просто сидела рядом, прижавшись плечом к моему предплечью, и счастливо улыбалась.

Гром грянул на вторые сутки пути, где-то после Волгограда.

В наше купе, вежливо постучав, заглянули двое. Классическая парочка, словно сошедшая с плакатов «Осторожно, мошенники!». Один — холеный, прилизанный, в дорогом, но слегка помятом костюме, с тонкими, аристократичными пальцами пианиста. Второй — коренастый, быковатый, с бегающими глазками и золотой фиксой.

«Каталы», — безошибочно определил мой внутренний сканер.

Вагонные шулера, профессиональные «шпилевые», выходящие на охоту за отпускными денежками расслабленных советских граждан. Увидели компанию молодых пацанов и решили, что перед ними жирная добыча.

— Вечер добрый, честной компании! — бархатным голосом проворковал «пианист», ослепительно улыбаясь. — Скучаете, молодые люди? Дорога длинная, пейзаж однообразный. Не желаете перекинуться в картишки? По маленькой, чисто для интереса? В «буру» или в «секу»? А то мы с товарищем уже все бока отлежали.

Кабан тут же радостно заерзал на полке, предвкушая развлечение. Шуруп азартно блеснул глазами. Давид напрягся. Светочка испуганно прижалась ко мне.

— Отчего же не перекинуться, уважаемые? — я растянул губы в широкой, гостеприимной улыбке, мягко отодвигая Светочку. — Милости просим к нашему столику. Садитесь, гости дорогие. Витька, сдвинь курицу, дай людям место для культурного досуга.

Каталы переглянулись, явно довольные легким стартом, и уселись к нам. «Пианист» извлек из кармана абсолютно новую, запечатанную колоду атласных карт. Распечатал ее легким, неуловимым движением и начал тасовать. Карты порхали в его пальцах, как живые бабочки. Валеты, дамы и короли мелькали с пугающей скоростью. Профессионал.

— Ну что, по копеечке для разгона? — предложил он, сдвигая колоду ко мне.

Я небрежно бросил на стол мятую трешку. Кабан и Шуруп тоже потянулись к карманам, но я остановил их коротким, жестким жестом.

— Пацаны отдыхают. Играю я один. За всех, — я посмотрел катале прямо в глаза.

Началась игра. Первые несколько раздач я намеренно, с легким вздохом разочарования, проиграл, отдав им пару рублей. «Пианист» снисходительно улыбался, «бык» довольно похрюкивал. Они расслабились, уверовав, что перед ними очередной глупый, задиристый пэтушник, возомнивший себя карточным гением. Наживка была заглочена по самые жабры.

На третьей раздаче ставки взлетели до десяти рублей, а это уже серьезные деньги. «Пианист» сдал карты. Я взял свои три листа, мельком глянул на них и… включил режим старого, битого полковника который в свое время учился искусству манипуляции и ловкости рук у лучших шулеров из призванных с зон.

В семидесятом году эти вагонные шулера знали десяток грязных приемов: крап, сдача со второго листа, ложная тасовка. Но они и понятия не имели о психофизиологическом давлении и тех фокусах с микромоторикой, которые были разработаны мошенниками десятилетия спустя.

Я не стал жульничать в прямом смысле. Я просто начал играть в их игру, но на три уровня выше. Я запоминал карты по микроскопическим потертостям рубашки, просчитывал вероятности и, главное, я давил на них своим фирменным, немигающим взглядом. Тем самым взглядом, от которого у нормальных людей начинает сводить желудок.

«Пианист» поплыл на четвертой сдаче. Он попытался сделать «вольт» — скинуть мне плохую карту снизу колоды. Моя рука метнулась над столом, как бросок кобры. Я мягко, но стальной хваткой накрыл его тонкие пальцы прямо в момент подтасовки.

— Ай-яй-яй, уважаемый. Руки-то дрожат, — тихо, ласково произнес я, сдавливая его суставы до тихого хруста. — Снизу сдавать — дурной тон. В приличном обществе за такое канделябром по лицу бьют. А у нас тут Кабан сидит, у него кулак тяжелее канделябра. Правда, Серега?

Кабан угрожающе хрустнул костяшками, нависая над столом, как скала. «Бык» дернулся было на помощь напарнику, но наткнулся на мой ледяной взгляд и замер.

Я отпустил побелевшую руку шулера, забрал у него колоду и начал сдавать сам. Мои пальцы двигались не менее виртуозно, чем его, но абсолютно честно. Для меня это было честно!

За следующие пятнадцать минут я просто, методично и безжалостно раскатал этих двоих в тонкий блин. Они потели, нервно сглатывали, пытались блефовать, но я читал их, как открытую книгу для первоклассников.

Когда на моей стороне стола выросла солидная горка из красных червонцев и зеленых трешек, я сбросил карты.

— Партия, господа, — я откинулся на спинку сиденья. — Вы пусты.

«Пианист» сидел бледный, как полотно, нервно вытирая пот со лба шелковым платком. В его глазах читался абсолютный, панический шок. Он не понимал, как этот молодой сопляк смог так легко, изящно и унизительно деклассировать его, тертого волка железных дорог.

Я неторопливо сгреб весь выигранный куш — рублей семьдесят, не меньше. Аккуратно сложил купюры в ровную пачку, перегнул пополам. А затем… небрежным движением бросил эти деньги обратно, прямо в потную физиономию «пианиста». Купюры веером разлетелись по столику.

Шуруп и Кабан синхронно ахнули. Светочка удивленно приоткрыла рот.

— Забирайте свои фантики, шпилевые, — мой голос лязгнул