– Мама, – прошептала девочка в самое ухо матери. – Мама, ты меня слышишь?

– Слышу, – пробурчала она, и лицо ее сделалось грустным.

«Только не это», – подумала Кэтти и снова замолчала. Она глядела на постепенно разглаживающееся лицо матери, которое так любила и которое столько раз видела, но теперь оно приобрело острые, неприятные черты. Морщины стали глубокими, уголки губ потянулись вниз, под глазами залегли фиолетовые тени.

– Почему ты назвала Кэтти предательницей? – громко спросила Нэнси, вытирая руки о футболку на животе.

– Как она могла так поступить? Как она могла бросить нас и уйти, когда мы так сильно нуждались в ней? Я так нуждалась! Как она могла поступить так со мной? – женщина повернулась лицом в подушку и разрыдалась. А девочки безмолвно смотрели на истерику, слегка гладя мать по растрепанным волосам.

* * *

Поздно вечером девочки сидели в темной детской в кроватях и болтали. Мама уснула в шалаше в гостиной, и никто из них не решился ее будить. Дождь прекратился, но сильный ветер трепал деревья. От этого становилось не по себе. Несколько веток сорвало с кроны березы, и они с силой ударили в окно, отчего сестры вздрогнули.

– Папа не разрешил бы нам сделать шалаш, – заявила Нэнси, когда Кэтти сказала, что без отца дома неуютно.

– Он мог бы нас защитить.

Кэтти не любила темное время суток. Раньше у нее был ночник, чтобы она не тревожилась и не выдумывала монстров в темноте. Но доктор, к которому ее возила мать, сказал, что ночники – это зло, и они противопоказаны тем, кто страдает бессонницей и паническими атаками. Поэтому ночник изъяли, и девочка делала гнездо из подушек и одеял, ныряла в него с головой и старалась не думать о том, что снаружи. Ей было жарко и душно, но зато ничто ей не угрожало.

– Тут никого нет! – ответила младшая сестра и в доказательство своих слов прошлась по комнате и стала кружиться в свете фонаря, который бесстыдно заглядывал в окно.

Кэтти гордилась бесстрашием сестры; возможно, Нэнси еще не знает всего, что с ней может произойти. У нее недостаточно жизненного опыта и сведений. Мир для нее – это удивительное место, где абсолютно все превращается в приключения и игру.

– Знаешь, я вижу там кого-то, – сказала девочка, остановившись у окна.

– Кого именно? – спросила Кэтти.

Ее сердце тревожно застучало. Она читала про тахикардию и что это бывает у нервных, подверженных стрессам людей, догадывалась, что у нее это было, и сожалела, что люди с подобными болезнями живут гораздо меньше, чем здоровые, и умирают внезапно, иногда даже во сне.

– Какого-то человека в бейсболке, – ответила Нэнси.

Она хотела открыть окно и спросить незнакомца, что он тут забыл, но Кэтти опрометью кинулась к ней и не позволила даже отдернуть штору.

– Мало ли, что ему нужно. Может, это грабитель, – шикнула она и погрозила сестре пальцем.

Возле фонаря она увидела высокую мужскую фигуру, которая переминалась с ноги на ногу, заглядывая в окна их дома. На нем была бейсболка, так что лица было не разглядеть. Кэтти сделалось нехорошо – нужно было разбудить маму, позвонить в полицию и спрятаться всем в одной комнате, желательно закрывшись на замок.

Но через минуту незнакомец достал из кармана мобильный телефон, и свет от экрана упал на лицо мужчины. Девочки узнали Лукаса и немного успокоились.

За стенкой, в спальне, завибрировал мамин телефон, и сестры догадались, что почтальон звонил ей.

– По ночам звонить некультурно, – сказала Нэнси, забираясь обратно в кровать, когда жужжание прекратилось и Лукас ушел.

– Может, у него срочное дело, – предположила Кэтти. – Или они о чем-то с мамой договорились. Может, нужно было ее разбудить?

– Нашего ангелочка? Ни за что! – Нэнси улыбнулась в темноте. – Давай тоже будем спать. Кэтти, спой мне песню!

Кэтти всегда стеснялась петь, хотя учительница говорила, что у нее отличный голос, только надо немного потренироваться. Но теперь в доме было темно. Никто бы не увидел ее и не осудил, поэтому Кэтти запела старую колыбельную, которую бабушка пела в детстве маме, а потом мама пела им, пока они были крошками.

Нэнси закуталась в одеяло и с удовольствием слушала песню.

А в гостиной в шалаше сидела мама и тоже слушала, растирая по щекам горькие слезы отчаянья. Как Кэтти могла так с ней поступить?

19

Наутро цвет маминого лица приобрел землисто-серый оттенок. Она то и дело доставала из холодильника графин с водой, в котором плавали ломтики лимона и огурца, и наливала ее в длинный прозрачный бокал.

– Ты себя плохо чувствуешь? – спросила Нэнси, когда мама приложила ладонь ко лбу и закрыла глаза с видом мученицы.

– Все в порядке, не волнуйся, – прошептала женщина, но выглядела она прескверно.

Сегодня Нэнси предстояло пойти в гости к Тому на праздник, и мама должна была ее сопровождать, только сил у нее не было. Тошнота то и дело подступала, сменяясь сильным головокружением и головной болью. Шея адски ныла от неудобного положения во время сна в шалаше, а в поясницу будто воткнули горящий кол. Поэтому она договорилась с мамой Тома, что та отведет дочь, а потом, когда вечеринка закончится, придет за ней сама.

– А как же Кэтти? Можно ей тоже пойти? – спросила младшая девочка, ковыряясь в тарелке с яичницей.

Она не любила яйца, но мама, похоже, забыла об этом. И если бы не мамино самочувствие, то Нэнси устроила бы небольшую истерику с нытьем и потребовала бы вафли с шоколадной пастой на завтрак. А сверху – клубничку.

– Об этом не может быть и речи! – резко сказала мама, делая глоток крепкого кофе.

Ей просто нужно было пережить этот день. Завтра станет намного лучше, стоит только подождать. Возможно, придется выпить пару таблеток, если голова к обеду не пройдет.

Кэтти молча сидела на табуретке и сверлила мать глазами. Она знала причину маминого недомогания – взрослые иногда ведут себя крайне беспечно: пьют литрами алкоголь и крепкий кофе, гуляют под дождем без зонта, не спят, курят и считают, что могут обходиться со своей жизнью как придется, словно взяли тело напрокат и о нем не нужно заботиться. И платят за это непомерно большую цену.

Ей не хотелось идти в гости к соседям: там будет шумно, душно, много народу, с которым она не знакома, и сопливые дети будут бегать и вопить, а потом кого-нибудь обязательно вырвет на ковер. Лучше она останется дома,