Но теперь я до одури вдыхаю знакомый запах детского шампуня, шоколадной пасты и ещё чего-то чисто, необъяснимого, тёплого. Эта девочка пахнет солнцем. Светом, которого мне так не хватало в последние годы.

Анюта вжимается в меня так, будто пытается влезть под кожу. Сейчас, когда она повисает у меня на шее, все страхи вдруг отступают. Я снова ощущаю себя живой, цельной.

— Ты совсем лёгкая стала, — шепчу ей в макушку. — Ты что, совсем мало ела без меня?

— Я нормально ела, — тут же возмущается и отлипает настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Но без тебя всё невкусно было. Даже какао. Больше ты так надолго не уходи, ладно?

— Постараюсь, — поднимаю её на руки.

Анюта обвивает меня ногами, как маленькая обезьянка, а я только сейчас замечаю стоящего у входа в гостиную Градского. Поджав сурово губы, он держит руки за спиной. Вся его поза говорит о напряжении, и мне вдруг кажется, что за выходные всё в нём изменилось. Наверняка в своём умном котелке он разложил по полочкам произошедшее, осознал всю глупость нашего поступка и вынес вердикт чувствам, которые только начали зарождаться. Конечно, лучше придушить их в зародыше, я знаю.

Но отчего-то очень тоскливо становится.

— Здравствуйте, — роняю взгляд на носки своих ботинок.

Не глядя на Градского, быстро скидываю пальто и разуваюсь.

— Вера, я… Знаете, это… Это вам. Вот. Держите.

Он забирает из моих рук пальто и неловко втюхивает букет. Напрягаюсь, глядя на нежную розовую упаковку, в которую завёрнуты цветы. Хочется отбросить их в сторону, словно мне подарили ядовитую змею, однако с моих губ срывает вздох облегчения, когда я переворачиваю букет «лицом» к себе.

Это не белые розы. Совершенно точно, это не цветы из зимнего сада. И меня резко отпускает, будто ослабили затянутую на шее петлю. В букете нет той стерильной, ледяной идеальности, от которой хочется отдёрнуть пальцы. Здесь всё милое, несимметричное: кремовые кустовые розочки, персиковые ранункулюсы, веточки эвкалипта, мелкоцветы.

— Вера, ты выпьешь со мной какао? — Анюта от нетерпения чуть подпрыгивает на месте и пальчиками щекочет нежные лепестки.

— Хочу, конечно.

— Тогда скажу Татьяне Павловне, чтобы приготовила! Ура! Мы с Верой будем какао пить!

Словно маленькая ракета, Анюта срывается с места и уносится в сторону кухни. Мы с Градским остаёмся наедине, неловко мнёмся оба, не зная, с чего начать разговор.

— Это очень…

— Я надеюсь… — открывает рот одновременно.

Смущённо отвожу взгляд. Андрей прочищает горло.

— Анюта сказала, женщину нужно встречать с цветами, потому что ей будет приятно.

— Анюта оказалась права, мне действительно приятно.

— Почему такие очевидные вещи мне говорит ребёнок? Позор на мою голову?

— Нет, вовсе нет.

— Признаться честно, я отвык. Абсолютно отвык красиво ухаживать. Не помню, когда в последний раз во мне созревало такое намерение.

Градский делает осторожный шаг вперёд. Запах его парфюма смешивается с ароматом цветов, и всё вокруг вдруг теряет чёткие контуры.

Он поднимает руку. Касается кончиками пальцев моей щеки.

— Знаете, Вера, я ведь тоже по вам очень скучал. Вы уехали и, кажется, увезли с собой солнце.

Лёгкий поцелуй — быстрый, как запятая в середине фразы, а не как точка в конце. Он не требовательный, не жадный. Скорее, утверждающий, что мы оба продолжаем начатое.

Губы обжигает короткой, но очень ощутимой искрой. Поднимаю на Градского глаза, полные растерянности.

— Мне... Мне нужно подняться, переодеться.

— Конечно, — Андрей делает шаг назад, возвращая мне воздух. — Мы с Анютой будем ждать вас. С какао. Может, перед сном посмотрим вместе мультфильм?

— С радостью.

Сбегаю, пока мне дают такую возможность. Взлетаю по лестнице вверх, но торможу, когда в самом конце пути замечаю Эллу, сидящую на последней ступеньке. Белоснежная юбка аккуратно расправлена, носок дорогой туфли отстукивает едва слышный ритм. Локти на коленях, ладони сцеплены в замок.

Она ждала. Меня ждала. И, конечно, всё слышала.

На секунду в голове возникает глупое желание спрятать букет за спину, но он такой объёмный, что я лишь выставлю себя идиоткой.

— Какая же ты умница, Вера, — Элла медленно поднимается. Театрально хлопает в ладоши. — Сколько ты здесь? Месяц? Чуть больше? Очень… очень быстрая работа. Вот это хватка. Впечатляет.

— Я не… — начинаю и сама же осекаюсь. Что именно я «не»? Не целуюсь с её мужем? Не принимаю от него цветы? Лицемерное отрицание застревает комком в горле. — Я ничего плохого вам не делала, Элла Борисовна.

Пытаюсь пройти мимо. Прижимаю букет ближе к себе, поворачиваюсь боком, чтобы не задеть её плечом, но Элла чуть смещается, перекрывая путь, будто мы играем в какую-то странную игру в пятнашки.

— Ты не того врага выбрала, дорогуша. Андрей умный. Он поймёт, что ты опасна. И поверь, он больше не подпустит тебя к своей дочери.

— Я люблю Анюту. И не собираюсь причинять ей вред. Ни ей, ни вам.

— Конечно. Все так говорят в начале. А потом… — она холодно и неприятно улыбается. — Ты доставляешь мне слишком много проблем. Но признаю, ты игрок сильный. Даже сильней, чем я думала.

— Мне жаль, если я…

— Боже, — картинно закатывает глаза Элла, — как же вы, хорошие девочки, любите это слово. Мне жаль… Да ты, милочка, уже вошла на поле и забила первый гол, даже не разобравшись, по каким правилам мы играем.

— Дайте пройти.

— Ты думаешь, что он тебя спасёт, если придётся выбирать?

Я не успеваю понять, к чему она клонит. Всё происходит слишком быстро. Элла делает шаг ко мне, почти вплотную. Инстинктивно отклоняюсь назад, прижимая букет к груди, чтобы не столкнуться нос к носу.

Её глаза вспыхивают чем-то опасным, она резко вскидывает руку.

Хлёсткий звук пощечины разрезает воздух. Однако удар приходится не по моему лицу, а по её собственной щеке. Ладонь опускается, на коже почти сразу проступает красное пятно.

— Боже, Вера, что вы делаете?! — С надрывом и дрожью в голосе верещит Элла.

Замираю, не веря собственным ушам и глазам.

— Что? Элла, вы…

— Вера, перестаньте! — ещё громче. — Вера, не смейте!

Она делает шаг назад. Пятка срывается со ступени. Тело накреняется. Время на секунду становится густым, вязким. Я вижу, как её глаза расширяются. Как взлетают в стороны руки. Как букет проваливается куда-то вниз, потому что