честно признаться, страшно молодых отправлять в дома, где хозяин красивый и при деньгах.

У меня в животе всё сворачивается в ледяной клубок, который медленно выдавливает внутренности.

— Лида… — Предостерегающе тяну.

— Что? Я правду говорю. Некоторые шутят, мол, если работодатель свободен и не старше пятидесяти, я только за. Они думают, я не догоняю, что это не шутка.

Тамара усмехается.

— Такова нынче молодёжь.

— Не вся, — мама мягко качает головой. — Не надо всех под одну гребёнку.

— Поэтому-то, Марина Анатольевна, именно Веру я и отправила туда. Я за неё спокойна. Знаю, что она не будет вешаться мужику на шею при первом удобном случае. И в постель не полезет, даже если он сам предложит. Это в наше время, знаете ли, редкость.

Чай во рту превращается в кипяток. Хочется выплюнуть, но я судорожно сглатываю, обжигая глотку.

Не полезет…

Не будет…

Пристыжённо опускаю взгляд в кружку, чтобы никто не заметил моего обескураженного лица и пылающих от стыда щёк.

— Да брось. Говоришь так, будто у всех только одно в голове.

— У некоторых. Я же вижу. Особенно когда речь о таких, как этот вот Андрей Юрьевич. В таких домах всегда тонка грань между понятием «няня» и «удобная женщина в шаговой доступности». Но с Верой у него этот номер не пройдёт, — уверенно добавляет Лида. — Она не такая.

Мама как-то по-особенному гордо улыбается.

— Она у меня всегда такой была. Принципиальной.

Если бы можно было провалиться под стол, я бы сейчас именно это и сделала. Воздуха в тесной кухоньке становится всё меньше. Слова Лиды, сказанные искренне, без тени иронии, звучат как приговор. Она правда верит в меня. Верит, что я не нарушу ни её правил, ни своих принципов.

Чёрт…

Я уже нарушила тот негласный договор, на который она только что ссылалась. Уже позволила себе зайти дальше, чем должна была. И если правда всплывёт, пострадает не только моё сердце и моя репутация.

Пострадает Лида. Это ударит по её агентству. По её имени. По её доверию ко мне и, конечно, по нашей дружбе.

— Душно что-то, — бормочу, откладывая столовые приборы на край блюда. — Я выйду на балкон, немного подышу.

Почти бегом срываюсь из-за стола, путаюсь в шторах и тюле, не с первого раза устанавливаю балконную ручку в правильное положение, чтобы открыть. Наконец, прорываюсь на волю и глубоко вбираю холодный воздух в лёгкие. Ветер обжигает кожу. Город подо мной живёт своей шумной, беспокойной жизнью — огни, машины, редкие крики детворы во дворе.

Но вовсе не вниз я смотрю.

Я смотрю вдаль, туда, где город заканчивается, растворяется в темнеющей лесополосе. За ней, почти на границе видимости, едва различимым огоньком мерцает свет. И хоть это не так, но мне кажется, что это оно — старое поместье Градских.

Оно как маяк. Как ориентир. Как точка притяжения.

Какая же ты феноменальная дура, Вера…

Но меня нестерпимо влечёт туда, к мужчине с глазами, которые затягивают в себя как черные дыры. И к девочке, чей тонкий голосок заставляет все внутри переворачиваться.

Дверь тихо открывается. На плечи мне ложится старая мамина куртка.

— Простудишься.

Запахиваюсь, прячу подбородок поглубже.

Мы стоим рядом и смотрим на огни.

— Мам, тебе точно хорошо с Тамарой?

Мама медлит.

— С ней легко, — отвечает после долгой паузы. — Она ничего от меня не ждёт. Не требует быть сильной. Не требует быть стойкой. Мы словно старые подруги, которые не виделись сто лет, а теперь пытаются наверстать упущенное, понимаешь? Чувствую, что столько тем мы еще не обсудили, и мне хочется оттянуть момент, когда...

Она замолкает, но я всё равно слышу то, что осталось не произнесённым вслух.

И это больно. Больно. Больно!

— Мам, я добуду деньги. Операция состоится. Я в лепёшку разобьюсь, но…

— Верунь, ты уже в лепёшку разбиваешься, чтобы меня на ноги поставить. А о себе ты когда думать начнёшь?

— Это сейчас не важно.

— А когда важно? Жизнь проходит. И она, увы, проходит мимо тебя. — Мама поджимает губы, отводит взгляд, но почти сразу возвращает его к моему лицу. — Мне жаль, что я не смогла дать тебе того, что ты заслуживаешь. Ты всегда была очень доброй девочкой. Слишком доброй. Если бы жизнь оказалась чуточку справедливей…

— Например, если бы я росла в полной семье?

— Вер…

— Мам, почему ты никогда не говоришь о моём отце?

Она напрягается всем телом. И без того узкие плечи сильнее сжимаются, подбородок чуть вздёргивается как у человека, готового принять удар. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на перилах, судорожно сминают край пальто, костяшки белеют.

— Он был… Он был ужасным человеком, Вера.

— Но ведь я…

— Я вычеркнула его из нашей с тобой жизни и ни секунды не жалею, что он не знает о твоём существовании, — чуть кипятится мама, что делает крайне редко, но тут же берёт себя в руки.

Однако теперь из равновесия выбивает уже меня. Заторможенно моргаю.

— Не знает? Но ты говорила, он нас бросил. Нас. Не тебя. А он не знает?

Мама резко отворачивается к городу.

— Не знает. И всё.

— Почему?

— Потому что так было правильно. Я слишком многим пожертвовала, чтобы сохранить тебя в тайне.

— Но…

Мама мягко укладывает ладонь на мою руку. Сжимает свои тёплые пальцы.

— Вера. Разговор окончен. Пойду прилягу, голова что-то разболелась.

Оставляет меня на балконе одну, совершенно обескураженную внезапной новостью об отце…

Глава 30

Вера

— Ура! Вернулась! — Анюта едва не сносит меня с ног, как только я переступаю порог поместья.

На стене над комодом висит криво прилепленный скотчем плакат с надписью «С возвращением, Вера!». Все буквы разного цвета и явно обведены детской нетвёрдой ручкой поверх тонкой карандашной надписи.

— Привет, мой маленький котёнок, я так по тебе скучала! — С готовностью прижимаю Анюту к себе.

Ни капли не лгу.

Все выходные я думала о ней. Тосковала и почти лезла на стены от чувства, что где-то там, на другом конце города, ходит по дому маленький человек, для которого я вдруг стала своей, а я не могу почитать ей сказку на ночь или заплести утром косу. Жила с ощущением, что из меня извлекли важную деталь, без которой я