Он смотрел на меня не как на прислугу, не как на женщину, которую можно купить, а как на равную угрозу. Как на силу, способную пошатнуть его тщательно выстроенный мир.

Чертовски притягательно…

Медленно поднимаюсь, провожу ладонями по лицу.

Хватит. Достаточно. Сейчас я лягу спать, завтра будет утро, и всё вернётся на свои места. Я — няня. Он — хозяин дома. И ничего больше. Он снова станет холодным и неприступным Градским, а я буду просто Верой — няней его дочери.

Делаю шаг к кровати, на ходу скидывая халат, но в дверь стучат. Сердце мгновенно падает куда-то вниз и снова взмывает к горлу. Несколько секунд отупело гляжу на дверь, словно незваный гость от этого исчезнет, но стук повторяется всё так же негромко, почти вопросительно.

И я знаю, кто это.

Открываю.

Андрей стоит в полумраке коридора. Его лицо спокойное, почти холодное, но в глазах… В них читается какое-то решение. Решение принятое и не подлежащее пересмотру.

— Вы не спите, — ляпаю первое, что приходит в голову, лишь бы нарушить эту давящую тишину.

Градский качает головой.

— Я дал вам возможность уйти. И себе тоже, — он выдерживает паузу. — Но понял, что если сейчас сделаю вид, будто ничего не происходит, буду лгать самому себе.

Он делает шаг вперёд. Я автоматически отступаю, впуская его в комнату.

— Андрей…

— Вера, я привык всё контролировать. Но с вами по какой-то неведомой причине это перестаёт работать. Если вы сейчас скажете «нет», я уйду. И больше никогда не позволю себе подобного.

Размыкаю губы, не в силах выдавить из себя ни слова.

Кажется, я капитулировала ещё до того, как открыла дверь. И мы оба знаем, что я не способна сейчас на «нет».

Он не бросается на меня. Не рвёт. Не сминает, а наступает медленно, будто даёт мне последний шанс отступить. Его ладонь ложится на мою талию не спрашивая разрешения, но и не ломая границ. Он не из тех, кто берёт суетливо. За столь короткое время я успела понять, что Градский всегда действует так, словно пространство уже принадлежит ему.

И сейчас этим пространством становлюсь я.

Он касается моих губ почти невесомо. Но это обман. Это не проверка, а установка флага.

«Моё».

Его губы медленно смещаются, усиливают нажим, углубляют контакт. Ладонь скользит выше по спине, пальцы сжимаются чуть сильнее на талии. Он закрепляет. Отмечает. Присваивает.

Внизу живота вспыхивает что-то болезненно сладкое.

Тело моё отзывается раньше разума. Колени подгибаются, пальцы сами исследуют крепкие мышцы мужских плеч и спины, и я буравлю его кожу короткими коготками, вцепляюсь в Андрея сильней, словно иначе меня унесёт этим нарастающим током.

Он углубляет поцелуй, но почти сразу отрывается, не дав мне полностью раствориться в ощущениях. Лбом прижимается к моему, дыхание сбивчивое, горячее и неровное.

— Чёрт… — выдыхает, почти касаясь моих губ. — Я знал, что это плохая идея.

Не открываю глаз. Слишком страшно увидеть во взгляде Градского холод или, того хуже, сожаление.

— Почему?

— Потому что теперь я не смогу от вас оторваться, Вера.

Он проводит большим пальцем по моей скуле и отшагивает назад. Дистанция возвращается, но она уже не та, что была раньше. Эта — натянутая, звенящая, живая, заполненная до краёв эмоциями честными, хоть и совершенно непонятными, неуместными.

— На сегодня достаточно, — говорит Андрей тихо, собирая себя обратно в привычную оболочку. — Иначе я могу зайти слишком далеко. Отдыхайте, Вера. Постарайтесь уснуть. Кто-то из нас двоих должен выспаться этой ночью, но это определённо буду не я.

Он разворачивается и уходит, а я остаюсь посреди комнаты, с горящими щеками, налитыми кровью губами и вибрирующим между рёбер железобетонным ощущением, что вернуться к прежним отношениям мы уже не сможем…

Глава 28

Вера

Просыпаюсь раньше будильника, как ужаленная подскакиваю. Нервно чешусь.

Вчерашний поцелуй всё ещё горит на губах. Стоит закрыть глаза, и я снова чувствую дыхание Андрея, тяжёлое и сбивчивое, и то, как мир вокруг сузился до одной единственной точки, в которой слились наши губы.

Стыдоба…

Глупая Вера.

Вчера Вера была смелой, почти дерзкой, а сегодня трусиха-трусихой.

Я не готова смотреть Градскому в глаза при дневном свете. Ночью всё было проще, ведь ночь многое списывает со счетов, укромно пряма в своём полумраке условности, недосказанности и чужие секреты. День же не оставляет шансов изъянам, открыто являя их миру.

Тихо собираю сумку. Мама ждёт. Я обещала приехать на выходные. Сегодня и завтра у Анюты день с папой, поэтому я бегу отсюда так, будто что-то украла. Крадусь к двери. Высовываюсь в коридор, прислушиваясь к звукам дома. Пробегаю мимо комнаты Анюты и всё-таки не выдерживаю — заглядываю. Она спит, раскинув руки и ноги звёздочкой. Губы приоткрыты, реснички мелко подрагивают.

Сердце моё болезненно сжимается. Хочется разбудить, чтобы обнять крепко, прижать к себе и провести ладонью по нежным волосикам, но тогда мой отъезд отложится на неопределённое время, потому что я просто не смогу оторваться от этой сладкой девочки. И тогда уже наверняка не получится не пересечься с Градским.

Спускаюсь вниз. В доме тихо, лишь с кухни доносится лёгкий звон посуды. Татьяна Павловна уже хлопочет.

— Татьяна Павловна, я побежала. Вернусь вечером в воскресенье, как обычно.

Она оборачивается, удивлённо приподнимает брови.

— Верочка, куда же вы так быстро? А завтрак?

— Простите, мне ехать нужно. Мама ждёт.

Татьяна Павловна недовольно качает головой, лезет в шкаф, достаёт что-то аккуратно завёрнутое в пергамент.

— Держите вот, злаковый батончик. Сама делала. Хоть в дороге перекусите. А то исчезнете скоро, Вера, вы и так почти ничего не едите.

Мне хочется улыбнуться, но выходит натянуто и криво.

— Спасибо.

Хватаю сумочку, на ходу надеваю пальто, уже почти касаюсь дверной ручки.

— Вера?

Чёрт…

Медленно оборачиваюсь.

Андрей спускается по лестнице. На нём чёрная футболка, простые домашние штаны спортивного кроя. Никакой показной строгости, но взгляд — внимательный, спокойный, — снова просвечивает меня рентгеновскими лучами.

— Куда вы с утра пораньше?

— Я должна бежать.

— Бежать или убегать?

Кусаю губы, чтобы скрыть неловкость.

— Я… вы… — язык снова предаёт меня. — Мне правда к маме нужно. Она соскучилась.

Он останавливается совсем рядом. Уголок его губ чуть приподнимается.

— И вас совсем не заботит, что я тоже буду скучать? — Он протягивает руку и поправляет выбившийся локон