в коридоре. По тому, как открывалась дверь его комнаты. По тому, как ставилась на стол чашка с крепким кофе. Как произносилось его имя. Он знал: если сегодня пауза между словами длиннее обычного, лучше отвечать коротко. Если в голосе больше вежливости, чем обычно, значит, всё плохо. Если хозяин вдруг начал интересоваться успехами мальчика слишком рьяно, день будет длинным и трудным.

По коже бегут мурашки. Слишком живо воображение рисует мне картинки, на которых почему-то изображён не абстрактный мальчик, а сам Андрей, только гораздо младше. И мне привычно хочется пожалеть и обогреть любовью этого несчастного, забитого малыша.

— И мальчик старался, — продолжает Андрей всё тем же ровным голосом. — Старался так сильно, как только может стараться ребёнок, которому очень хочется, чтобы на него наконец посмотрели с теплом. Он учился. Побеждал. Терпел. Никогда не жаловался. Всегда сидел прямо. Говорил правильно. Не плакал. Не злился. Не просил лишнего. Он думал, если станет достаточно хорошим, в доме что-то изменится. Но беда таких домов в том, что им всегда мало. Они питаются не ошибками. Они питаются попытками стать идеальным.

Меня пробирает дрожь.

Пальцы сами собой сильнее вцепляются в край одеяла.

— И однажды мальчик понял странную вещь. Он понял, что не боится больше грозы. Совсем. Когда на улице начиналась буря, когда гром гремел так, что дрожали окна, когда ветер ломал ветки в саду, ему становилось даже легче. Потому что буря хотя бы честна в своём намерении уничтожить. Она не улыбалась, прежде чем ударить. Она просто приходила и разрушала.

У меня пересыхает во рту.

Так вот откуда взялось это его спокойствие. Не сила, не стальные нервы, не врождённая выдержка, а выученная боевая готовность, полученная из жизни рядом с вечным ожиданием удара.

— Со временем мальчик привык. Привык настолько, что перестал вздрагивать. В грозу он чувствовал себя лучше, чем в ясную погоду. Когда происходило что-то плохое, он становился собранным, точным, спокойным. Потому что настоящая беда хотя бы видна. Ей можно дать имя. Ей можно смотреть в лицо. Гораздо страшнее были тихие дни, когда в доме ничего не случалось, но воздух всё равно звенел так, будто вот-вот потрескаются стёкла.

Его губы кривятся в едва заметной усмешке. Невесёлой.

В комнате становится так тихо, что я слышу собственный пульс, долбящий в уши. Кажется, если сейчас вытянуть руку, можно пощупать это напряжение пальцами.

— Чем кончилась сказка? — спрашиваю шёпотом.

Андрей впервые переводит взгляд на меня.

— Мальчик понял одну вещь. Если в твой дом пришла беда, нельзя делать вид, что это просто плохая погода. И нельзя отдавать ей на растерзание тех, кто слабее. Иначе ты так и останешься ребёнком, который сидит в своей комнате и прислушивается к шагам в коридоре.

Я не знаю, что тут правда, а что нет. Где именно он сейчас говорил о себе, а где просто прятал острые углы за этой странной, мрачной сказкой. Но одно я понимаю совершенно ясно: он сейчас открыл мне нечто такое, что другим не показывает.

— Андрей… — выдыхаю растерянно.

— Спи, Вера.

— Это правда было?

Он встаёт, снова поправляет моё одеяло так, чтобы было видно лишь лицо.

— Что именно? — прищуривается.

— Всё это. Дом. Мальчик. Женщина у окна. Хозяин…

Несколько долгих секунд Андрей молчит.

— Это просто сказка. Засыпай.

Дверь за ним закрывается бесшумно, а я остаюсь лежать в темноте и долго смотрю в потолок, слушая, как гулко и часто стучит сердце.

Перед глазами почему-то снова и снова встаёт большой красивый дом, в котором нельзя шуметь. Женщина, глядящая мимо собственного сына. Мальчик, научившийся по шагам угадывать чужую злость. И хозяин — взрослый мужчина, в глазах которого нет ничего, кроме осуждения и претензии.

Без конца прокручиваю слова Андрея в голове, но проваливаюсь в сон, так и не отделив правду от вымысла.

Глава 34

Вера

Красноярск встречает нас серым небом, колючим ветром и ранним мокрым снегом, который летит в лицо какой-то ледяной крупой, норовит залепить глаза и забраться за воротник. Пока мы добираемся до отеля, Анюта успевает устроить Андрею целый допрос с пристрастием: а правда ли, что это другой город? На каком языке тут разговаривают люди? Почему здесь иначе пахнет? Почему совсем не видно солнца?

Я, сидя на переднем пассажирском сидении арендованного автомобиля, тоже задаю себе бесчисленные вопросы: кто мы теперь друг другу? Есть ли будущее у этих чувств, или интерес Андрея угаснет, как только он поймёт, что я сдалась? Как это повлияет на мою дальнейшую жизнь? Хочу ли я играть в игры, которые могу до основания разрушить мой хлипенький мирок?

После вчерашней ночи рядом с Андреем всё ощущается чуть иначе.

Не лучше. Не хуже. Просто... острее.

Каждый его взгляд дольше положенного задерживается на мне. Каждая случайная близость чувствуется слишком явно. И я никак не могу понять, это он изменился или у меня внутри что-то сдвинулось, ведь он рассказывал мне вещи о которых, кажется, вообще ни с кем никогда не говорит.

Вишенкой на торте выступает мысль об отце. Утром, ещё до отъезда, я успела заехать в лабораторию и сдать кровь. Мне сказали, что результат тут же занесут в базы и проверят на совпадения. Если всё получится именно так, как я запланировала, совсем скоро я хотя бы буду знать имя человека, приложившего руку к моему созданию.

В голове совершенно никакой ясности. Одно лишь я знаю наверняка — я очень рада, что мы уехали подальше от этого дома, от Эллы и от всей той вязкой, душной, ненормальной жути.

В холле отеля тепло, светло и пахнет чем-то хвойным, дорогим и таким чистым, что я невольно начинаю дышать глубже. Под ногами мягкий ковёр, на стенах матовое золото светильников, очень много зеркал.

Мы с Анютой устраиваемся на низком диванчике у окна. Анюта болтает ногами, разглядывая вращающуюся стеклянную дверь, за которой кружится снежная муть.

Андрей, не успев толком стряхнуть с пальто снег, направляется к ресепшену, что-то негромко объясняет девушке-администратору. Та кивает с напряжённой улыбкой, быстро стучит по клавишам и то и дело виновато косится на экран.

Что-то явно не так.

— Вера, как ты думаешь, он что-то напортачил?

— Определённо.

— Ну-у-у сейчас он кого-нибудь уволит! — Анюта прыскает в кулачок.

Снова смотрю на Андрея и несчастную девушку за ресепшеном, которая кивает часто и улыбается так,