В кровать Настя легла с ощущением огромного любовного умиления. Оно разливалось по телу вместе с кровью – от сердца до головы, шло по венам до самых мелких капилляров.

Утром она побежала на юннатку: заведующая написала, что Тимон совсем плох и, видимо, собрался умирать. Настя за годы на юннатке привыкла, что животные время от времени болеют и умирают, это было нормально, такова природа. Тем более на воле питомцы прожили бы гораздо меньше. Но с Тимом у нее сложились особые отношения. Он был долгожителем, и Настя знала его со своих шести лет. Выходило, что они дружили целых десять лет.

Тимон лежал на постеленной по случаю болезни тряпице и выглядел здоровым, будто отдыхал. Рядом стоял тазик с песком – преподаватели предложили ему любимое развлечение напоследок, но сурикату было не до песка. Настя зашла в клетку и присела рядом. Она погладила друга по боку, от дыхания он быстро поднимался и опускался. Тимон поднял морду и несколько секунд наблюдал, как Настина рука гладит его, посмотрел ей в лицо, потом опустил голову на тряпицу и закрыл глаза.

Настя просидела с ним довольно долго, прямо в клетке, привалившись спиной к прутьям. Преподаватели и ученики заглядывали, но не тревожили их. Через пару часов Тимон закрыл глаза и больше не открывал, и его бока стали подниматься и опускаться все реже и реже. К обеду у Насти затекли спина и ноги, и она, погладив суриката, вылезла из клетки, чтобы размяться и выпить воды. Когда через десять минут она вернулась, Тимон уже не дышал.

Настя сказала Жанне Викторовне о смерти Тимона и ушла.

Сегодня снова валил снег, и, пока она сидела с Тимоном, намело уже прилично. Снова ездили маленькие снегоуборщики и сметали снег на проезжую часть. Наконец зима вступила в свои права. Настя попыталась вспомнить, какое сегодня число. Накануне был конец ноября, а сейчас? Закончился ли ноябрь или все еще тянется, как жвачка? Может, в декабре не будет так муторно и тоскливо? Декабрь – приятнейший из всех месяцев, во второй половине люди вспоминают о том, что любят друг друга.

Настя повернула к Летнему саду. Фонтанка спала под слоем снега. Одинокий турист бросал монетки на памятник Чижику-пыжику.

«Не надо было приходить, – подумала Настя. – Пусть бы умер без меня».

Насте казалось, что она не сможет есть и пить, потому что перед глазами стоял замедляющий дыхание бочок суриката. Она сняла варежки и вытерла руки о куртку, словно на них налипла смерть.

В Летнем саду только-только открылась кофейня, официанты выносили столики и стулья для желающих попить кофе на морозе. Настя вошла в тепло и заняла столик в уголке. Официант у барной стойки взял меню и направился к ней, но она отрицательно покачала головой, и он кивнул и принялся за дело, которым занимался до ее прихода, – оборачивал вилки и ножи красными салфетками.

Все мессенджеры вопрошали, как там она и как Тимон. Написали даже в классном чате те, кто раньше ходил с ней на юннатку.

«Он умер», – коротко написала она Максиму, маме, Вале и в школьный чат. Остальным писать не хотелось.

Максим поинтересовался, как она себя чувствует. Настя прислала в ответ кривой смайлик.

«Хочешь, приду? – предложил он. – Могу даже дать палец белке, только не грусти».

Настя ответила смайликами. Даже Максиму писать не хотелось. Она пересела за столик у окна. Мокрый снег облепил каждую веточку на деревьях, прутья заборов, и весь сад стоял чистый, свежий, как нарисованный. Позади чайного домика выглянуло солнце, и треугольная тень от крыши легла на двор и коснулась ближних деревьев. От чистоты и красоты захотелось плакать. Настя заплакала и сразу же поняла, что ее слезы – от грусти, а не от красоты. Мысли появлялись и исчезали обрывками, плыли меняющимися облаками, смешивались, разрывались. От Максима к Давиду, от него – к матери и отцу, к виду из окна на больничных обитателей.

Настя включила телефон и нашла чат с Грузином. Последнее сообщение было еще в сентябре. Настино: «Мы у парадной. Подниматься?» – и его ответ: «поднимайтесь». Она придумывала, что написать. Не рассказывать же о том, что умер ее старый питомец. Раньше она не задумывалась, что сказать ему. Ведь это был Грузин – друг детства и свой чувак.

Вдруг она увидела, что Давид пишет ей сообщение, на экране так и висело: «Печатает» и многоточие. «Прочитал в чате, что Тимон умер», – догадалась Настя. Она замерла, глядя на экран.

Грузин печатал и печатал, переставал и снова печатал. Насте стало неловко, словно она исподтишка наблюдала за ним. Вдруг он не хотел, чтобы она знала, что он набирает и стирает сообщения?

В другое время она написала бы ему: «Чё ты там строчишь, давай быстрее, заколебалась ждать». А он бы ответил: «Не суетись, ща».

Настя собрала вещи и, кивнув официанту, вышла на улицу в расстегнутой куртке и без шапки. Она побрела по главной аллее, каждую минуту заглядывая в телефон, но Грузин больше не писал. «Передумал», – грустно подумала Настя и положила трубку в карман.

Они перестали общаться еще до его отъезда, хотя здоровались и прощались, как обычно, вежливо и Настя в свою очередь провожала его до дома.

Она застегнулась, натянула шапку и завязала шарф, спрятала руки в варежки. Телефон в кармане завибрировал – пришло сообщение. Настя торопливо достала его. Сообщение было от папы.

Настя сунула телефон в карман и поняла, как скучает по Грузину, по его высоко поднятой голове, по шуточкам, скучает как по другу, который уехал на другой край земли и там у него не ловит вайфай, хотя на самом деле Давид был рядом, в часе езды от нее, с работающим интернетом и видеосвязью. И он и она могли бы, если захотели, позвонить друг другу, но сейчас было нельзя. Все было сложно, как в статусе в «ВК».

Грусть по потерянному другу была с Настей несколько следующих дней, а потом постепенно притупилась и утекла. Настя хотела, чтобы грусть осталась с ней подольше, но та, видно, сама знала, когда ей приходить и когда уйти. И через неделю вечером Настя поймала себя на мысли, что сегодня за день ни разу не вспомнила о Грузине.

Тимон тоже быстро забылся. За день его похоронили, клетку отмыли и поселили туда утку Акву. Утка плескалась водичкой в тазу и играла на публику перед детсадовцами и младшими группами. Тимон прожил долгую жизнь, дольше, чем если бы