мужчину в комбинезоне. – Это Серёжа, мой брат, приехал на две недели в отпуск.

Анна протянула ему руку, и Серёжа пожал ее.

– Приятно познакомиться! Как там у вас, нервно?

– Мы не на первой линии, поэтому относительно спокойно, – ответил Сергей.

– Пошли грузиться, – скомандовала одна из женщин.

Компания двинулась к выходу. Максим прислушивался к разговору.

– Вы же артиллерист? – вспомнила Анна. – Правду говорят про снарядный голод?

– В целом – да, экономим.

– Что сейчас со снабжением? Еда, гигиена. Всего хватает?

– Вначале было плохо, но руководство сменили, и сейчас нормально, – буднично ответил Сергей. Его спокойный тон поражал Максима. – Всего хватает, кроме воды. Подвозят только для готовки. Мы в поле стоим, не навозишься.

– Как вы моетесь? – спросила Настя, когда все вышли на улицу под гигантские ноги Казанского.

Сергей улыбнулся:

– Влажными салфетками. Когда есть.

– Я уже сделала заявку на день отбытия, – сказала его сестра. – Салфетки, перчатки.

– Гигиена нужна? – спросила Анна.

– Нет, ее сейчас завались, – ответил Сергей.

Сергей и Максим поднялись в фургон. Их снова ждал тетрис – необходимо было составить самые тяжелые вещи так, чтобы они не падали, не тряслись и одновременно занимали как можно меньше места. В пустые промежутки запихивали коробки с легкими, не боящимися повреждений одеждой или подгузниками.

Максим работал и искоса посматривал на своего напарника. Это был обычный мужик со сломанным носом и оттого немного гудящим голосом, со шрамами на руках и недельной небритостью. На вопрос Максима он ответил, что воевать пошел добровольно и что в Питере остались жена и годовалая дочка, с которой жене помогают его мать и сестра. С некоторой опаской Максим спросил, зачем тот пошел воевать, и тот охотно, но тоже совершенно буднично пояснил, что захотел помочь нашим, что война в любом случае началась бы, а он посчитал нужным сделать вклад в общее дело. Его рассуждения были очень простыми, и видно было, что говорит он искренне, то, что думает. Он говорил о войне как о работе, без надрыва и пафоса, хвалил сослуживцев и командира, ругал штабных управленцев. Конечно, войны он не хотел и не знает никого, кто хотел бы, но что поделать… Его уверенность в неизбежности происходящего поразила Максима.

Разговор затух, потому что оба они устали, а даже не все тяжелые коробки были пристроены. Женщины таскали со склада новые коробки, и Максим уже поглядывал на часы.

– Идти тебе надо? – спросил Сергей.

– У меня работа. Еще минут пятнадцать, и пойду.

– Хорошее дело.

Они ждали, пока волонтеры договорятся, какие коробки надо положить ближе, какие дальше от двери – это зависело от того, в какой последовательности машина будет ехать по городам. Настя подмигнула Максиму, поежилась, губами просигнализировала: «Погреться!» – и спустилась в подвал. Пока звонили и выясняли, решали, как лучше, Максим и Сергей присели отдохнуть прямо в кузове.

– Серёжа, коробки с оранжевым скотчем пихайте дальше, их будем отдавать в последнюю очередь, – скомандовала наконец Анна.

Пришлось поменять местами. Убедившись, что самое тяжелое расставлено по местам, Максим засобирался. Они с Сергеем пожали друг другу руки, и Максим спрыгнул на асфальт.

– От меня толку мало, я тоже пойду, – сказала Настя матери.

Они тепло попрощались с волонтерами и направились к троллейбусной остановке. Пошел редкий снег. Настя ловила снежинки на темно-серый рукав пуховика и рассматривала. Максим испытывал удивительное чувство того, что теперь он не имеет к войне никакого отношения, несмотря на все пережитое.

Потом мысли перескочили на Анну. Поначалу, при первой встрече, она показалась простой и приветливой, но чем дальше, тем больше ее характер казался неровным. Настроение у нее менялось мгновенно, и каждое изменение отражалось на лице. Она смотрела и слушала внимательно, и, пожалуй, это было слишком пристальное наблюдение за людьми. Максиму хотелось задать вопрос: изучает ли она людей, чтобы поселить их в своих книгах? Может быть, со стороны он кажется точно таким же?

В троллейбусе Максим смотрел в окно и поймал себя на мыслях о Насте и о том, что подбирает слова, чтобы описать ее как героиню рассказа. «А может, и романа», – подумал он, и сердце бабахнуло: «Да-да, именно романа, и-мен-но!»

Максим взял ее за руку, понимая, что ему давно следовало сделать так и обнять, прижав к себе. И она раньше бы прижалась головой к его груди, и меховой помпон на ее шапке щекотал бы Максиму нос. Максим обнял ее сильнее и снова смотрел в окно, пытался поймать мысли, но идеи плыли не буквами, как раньше, а образами: вот Настя с распускающейся розой в руке, вот руки невидимого владельца передают в другие руки такого же невидимого получателя коробку, залепленную оранжевым скотчем, вот светло-серые глаза и вдавленный нос, и голос Сергея произносит: «Это война».

Снег валил хлопьями, когда они вошли в теплое, пахнущее жареным мясом кафе. Шахзод угостил их чаем. И пока они молча пили яркокоричневый напиток из мягких пластиковых стаканчиков, снег совсем разошелся, будто разозлился. Огромные снежные хлопья шлепались об окна и стекали слезами.

В шаверму забежали посетители, компания туристов, человек десять. Повар поднялся принять заказ и просигнализировал Максиму бровями.

– Я пойду, тебе надо работать, – сказала Настя.

Она взяла стаканчик и оглянулась, ища, куда его выбросить.

– Давай уберу, – протянул руку Максим.

– Ничего, я сама могу.

– Это моя работа, – твердо сказал Максим, и Настя улыбнулась и протянула ему стаканчик.

Шахзодовы брови уже прямо-таки требовали помощи, даже Настя поняла сигналы, рассмеялась и, помахав Максиму, вышла из кафе. Парень проследил, как шапка с помпоном проплыла в метели мимо окна. Он снял куртку, повесил ее на вешалку и зашел за прилавок. Туристы с удивлением смотрели на него.

– Овощи, – коротко скомандовал Шахзод, и Максим полез в холодильник за огурцами, помидорами и пекинской капустой.

Он строгал овощи, а в голове плавали картинки сегодняшнего дня вперемешку с прошлым – из больницы, из школы, из довоенного Мариуполя. Такого с ним раньше не бывало, но он понял, что это значило. Его мозг перебирает материал и скоро попросит сесть за ноутбук и что-нибудь написать. Максим расслабился. Он строгал овощи, отвечал на шутки повара, смотрел на снег за окном и думал, что наконец-то наступила настоящая зима. Еще он думал о том, что разговор с артиллеристом Сергеем, наверное, вернет его ночные кошмары. В них он в темноте прислушивается к звуку выхода снаряда и с нарастающим ужасом ждет прилета, но время тянется, а прилет не наступает. Этот кошмар часто снился ему летом. Теперь – реже, но пугал не меньше. Психиатр в больнице говорил,