– Возвращайтесь, – сказал Захар. – В городе не так, как раньше, и все ходят малеха пристукнутые, но будет, наверное, нормально. А, знаешь, еще Витька Овечкин скоро приедет. Они сейчас в Крыму.

И это говорил Захар, всегда державшийся отдельно, которому не было дела ни до Витька, ни до Милки, ни до самого Максима.

– Я спрошу у матери. – это было честно и не оставляло вопрос без ответа. – У нас там не было квартиры, некуда возвращаться.

– А-а-а, ну это другое дело. Мои не захотели бросать нашу трешку. Да и, кажется, все равно вернулись бы.

Тепло попрощавшись, они пообещали добавить друг друга в «ВК». Через секунду после того, как Максим положил трубку, пришло сообщение, что Захар добавил его в друзья. Максим ответил на заявку и прокрутил его аккаунт – фотки обезображенного Мариуполя, видео с новой спортивной площадки, фото моря, стихи, судя по всему, написанные самим Захаром. Максим читал стихотворения на ходу, поднимаясь в квартиру.

– Вы думали вернуться? – спросила Настя, когда на следующий день Максим рассказал о звонке. Голос – ровный, спокойный, как всегда, но смотрит внимательно, ждет ответа.

– Нет, не думали, – ответил Максим.

Они обнялись прямо в школьном коридоре, ни от кого уже не прячась.

– Я, наверное, не смогла бы жить, если бы ты уехал, – просто сказала она.

– Не беспокойся. Мама приедет, и мы останемся.

– Вы идете или нет? Мы ждем, – крикнула с лестницы Валя.

Уроки закончились, и они, забив на внеурочку, ушли в «Невский центр» отмечать день рождения Вали. На фудкорте заняли угловой стол на четверых, напялили картонные бургерские короны, взяли еды за баллы с карты Валиной мамы. Коля пожелал подруге вырваться на свободу. Валя закусила губу и протянула свой бумажный стакан с газировкой – чокаться. Они успели «выпить» по второму разу, когда Вале позвонил Давид. Она включила громкую связь и смеялась, слушая его сложносочиненное поздравление.

– В «Бургере» сидите? – спросил Давид.

– Ага, сейчас видео включу, – ответила Валя.

– О, все в сборе! – ехидно произнес Грузин.

Коля, искоса взглянув на Максима, перевел разговор:

– Ты когда домой?

– Придется сидеть тут, пока проблема не рассосется. – В словах Давида Максиму снова почудилась издевка, будто тот называл его, Максима, проблемой, которая должна рассосаться. Давид, как истинный мастер плетения интриг, не говорил прямо. Или Максу показалось? Он оглядел троих друзей – болтают о фигне, ничего не заметили. Или делают вид.

Валя наконец закончила разговор. Они с Колей притиснулись друг к другу на стульях, не пряча, сцепили руки на столе. Выглядели они несчастными, хотя причин тому Максим не видел. Может, дело в несвободе, о которой говорил Коля?

Вечером Максим и Настя дошли до отчетного концерта, билеты на который дали с паспортом. Ведущая в платье с блестками объявляла выступающих. На сцену выходили странноватые мужчины и женщины – пели о любви. Танцевали детские ансамбли. Певица с правого верхнего угла пригласительного обладала чудовищно сложным псевдонимом, насмешившим Настю. В жизни она была так же сильно накрашена и выступала в том же декольтированном платье, настолько узком, что, когда спускалась в зал за цветами, ей пришлось ступать по ступенькам бочком, опираясь на руку охранника.

– Офигенная! – смеялась Настя. – Сколько ей, лет семьдесят?

Максим видел только Настин профиль, проколотые уши без сережек. Все представление он смотрел, как она прижимает к себе рюкзак и как тот соскальзывает, когда Настя о нем забывала. Максим отворачивался к сцене и пытался сосредоточиться на очередном певце или певице, но не получалось.

Первое отделение длилось два часа.

– Пойдем? – в перерыве спросила Настя.

– Не понравилось? – встревожился Максим.

– Понравилось, только устала. И инглиш надо сделать.

– Какие-то мы правильные, – заметил Максим, когда они брели к дому Насти. – Инглиш, юннатка, контрольная по математике. У тебя были подростковые бунты?

– Раньше было тяжелее, – пожала плечами Настя. – Психи, всякое такое. А у тебя?

– Я один раз сбежал из дома, – признался он.

– Ого! – Снова тревожный взгляд. – И что?

– Поболтался до вечера и вернулся. Мама не заметила.

Настя рассмеялась.

Они дошли до ее подъезда.

– Мы еще не целовались, – сказала она, когда они остановились у двери.

– Хочешь? – Максиму казалось неправильным целовать ее без согласия.

Настя кивнула и потянулась к нему, уткнулась в шею губами, а помпон шапки угодил Максиму в рот. Он обхватил руками ее голову, поднял лицо к себе и несколько секунд смотрел в ее глаза, на нос, губы, потом стал целовать ее лоб, щеки, пока Настя не прошептала:

– Да блин!

Она перехватила его руки и сама прижалась губами к его губам.

Максим немного отстранился, не мог насмотреться на нее, но Настя снова его притянула и несколько раз поцеловала. Она пахла кофе и шампунем, и это были лучшие запахи на свете.

Настя снова потянула его к себе, и он несколько раз коснулся губами ее верхней губы, а потом прижался к ее губам крепко-крепко и замер. Она оторвалась на секунду, вдохнула, как перед погружением в воду, и снова потянулась, приоткрыв рот. В этот раз их языки коснулись, но только на мгновение, как будто испугались друг друга.

Настя снова уткнулась губами в Максимову шею, и они стояли так долго, и было хорошо, что поцелуев не много.

Максиму показалось, что он ненадолго уснул прямо там, стоя, прижимая Настю к себе, потому что она стала тормошить его, дергать за рукав:

– Максим, Максим, мне пора.

– Да, – очнулся он, – да, пора, хватит.

– Чего – хватит? – рассмеялась Настя.

Он отпустил ее, и она финально чмокнула его в щеку, набрала код и открыла дверь.

– До завтра? – вопросительно сказала она.

– До завтра? – повторил он.

Настя забежала в подъезд.

Он смотрел в закрывающуюся дверь, как она поднимается по лестнице.

Глава 16. Грустный день

Настя зашла домой потрясенная. Она даже постояла в парадной, чтобы успокоиться. Но мама сразу все заметила.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила она.

Настя, пряча взгляд, стягивала шапку и куртку, стараясь казаться как можно более непринужденной.

– Не, все нормально.

Мама с хитрой улыбкой вошла в кабинет. Настя заглянула – усаживается за работу. Понимающая мать – это хорошо, но иногда ей хотелось, чтобы мама понимала не все. Папа был другой. Ему приходилось объяснять, и даже тогда он мог тупить: «ну и что?» – и задвинуть что-нибудь умно-рациональное. Из благих побуждений, разумеется. Это тоже бесило. Взять бы их обоих, смешать в одной колбе, чтобы нейтрализовать крайние проявления, и тогда в результате