глубине черепахами. Мать работала в экологической организации и, имея доступ к подводному снаряжению, часто брала дочь с собой. Черепах она считала проводниками по морским глубинам, показывающими человеку иной мир. Они с Наоко плавали часами, выискивая своих любимых созданий. Однажды, когда они нырнули чересчур глубоко, кислородный баллон матери отказал, и она утонула у Наоко на глазах. Та ничем не могла ей помочь.

– Да, знаю, но… – Я помолчал, пытаясь найти правильные слова. – Но зачем напоминать себе о трагедии? Зачем вновь переживать боль, почему не оставить ее в прошлом, не начать все заново?

– Это не вопрос выбора, – пожала плечами Наоко. – Что значит начать заново? Любое новое начинание содержит в себе крупицы прежнего опыта. Чистый лист – отсутствие истории, утрата самоощущения. Я не могу так поступить с матерью.

– Понимаю, и тем не менее. Стало быть, тебе приходится постоянно переживать одно и то же?

– Дело не в переживании, – покачала головой Наоко, – а в ритуале. Как тебе сказать? Современный мир постоянно побуждает нас к чему-то новому. Быть изобретательной, что-то придумывать. Новизна стала самоценной вещью. В моем детстве все было иначе. Быть в Японии мастером своего дела – не значит гнаться в работе за новинками. Нет, ты выбираешь что-то одно и в этом развиваешься. У нас есть повара, посвящающие всю жизнь приготовлению определенного вида суши. Есть кузнецы, кующие один и тот же нож, день за днем добивающиеся невозможного совершенства. На Западе все одержимы идеей движения вперед, покорения новых высот, однако вы забываете о связи с прошлым.

Наоко указала на фигурку черепахи.

– Нэцкэ – семя, несущее в себе частицу моей истории. Они – катализатор памяти. Выполняя ритуал, мы напоминаем себе, кто мы есть – в культурном, личностном и духовном смысле.

– Поэтому ты вырезаешь одну и ту же черепаху, – кивнул я.

– Да, – подтвердила Наоко, – и буду вырезать ее до конца жизни.

Когда Санти начал связно говорить по-английски, голос он подавал только при мне и Наоко. В присутствии других людей упорно молчал. Эта особенность стала одной из причин, почему я никому о нем не рассказывал – ни твоему отцу, ни тете Поппи. Наша маленькая семья растила Санти, полностью оберегая его от угроз, и я боялся перешагнуть границу, не желая нарушать хрупкое равновесие.

Теперь я задумываюсь: не был ли страх движущей силой моей жизни? Я не говорил со знакомыми ни о Санти, ни о Наоко. Так казалось проще – потом не придется ни перед кем оправдываться, если все однажды пойдет прахом. Собственно, я не слишком верил в свою семью, потому что не совсем понимал природу семейных отношений. Как ни пытался, не мог вывести уравнение, отвечающее на вопрос о новой для меня ответственности. Не существует аналитического инструмента, способного измерить силу любви.

Порой я выводил Санти в галереи изящных искусств. Наступил семьдесят восьмой; Санти был с нами уже два года. Выглядел он гораздо лучше – его щеки немного округлились, – однако оставался маленьким худеньким мальчиком. Руки-прутики, ножки-палочки. Он любил наши вылазки, потому что мы не ждали от него ничего особенного. Общества Санти боялся. Когда требуешь от ребенка вести себя определенным образом, демонстрировать нечто конкретное – тем самым оказываешь большое давление на детскую психику. Санти не умел соответствовать ожиданиям взрослых, при малейшем давлении паниковал и замыкался. Иной раз приходил в себя по несколько дней.

Наоко неизменно настаивала, что он должен знать свои корни. Она скучала по работе в больнице, хотела помогать людям – я видел это невооруженным глазом. Когда я предлагал выйти на полставки, Наоко отказывалась, взамен еще плотнее окружая Санти любовью и заботой. Необычайно важно, говорила она, чтобы мальчик не терял связь с прошлым. Наоко читала ему книги о Чили и о чилийских традициях. Они вместе учили короткие фразы и слова на испанском, однако мне всегда казалось: уроки эти приносят Санти больше вреда, чем пользы. Как раз тут на него и начинали давить наши ожидания. Слишком большая ставка…

В галерее изобразительных искусств на тебя никто не смотрит – ты приходишь сюда ради искусства, атмосферы. Не ты объект внимания. От тебя ожидают лишь, что ты будешь вести себя тихо, наслаждаясь созерцанием. Подобный вариант устраивал нас обоих.

По выходным я брал Санти в Галерею Курто, показывал ему импрессионистов. У нас выработался собственный тайный язык. Время от времени Санти дергал меня за рукав. Я опускал на него взгляд и замечал, что он полностью поглощен картиной. Через несколько секунд он коротко и твердо кивал: понравилась. Очень понравилась.

Я примечал такие картины. Среди них были «Гора Сент-Виктуар» Сезанна, «Закат в Иври» Гийомена и «Впечатление. Восходящее солнце» Моне. Санти не нравились полотна с изображением людей, разве что фигурки были выписаны далеко на заднем фоне либо их очертания намеренно размыты.

Мы покупали в сувенирном магазине иллюстрированные подарочные издания об истории импрессионизма и, вернувшись домой, вместе их листали. Санти просматривал издания с жадной одержимостью, и я, глядя на него, порой не мог удержаться от улыбки. Потребовалось всего несколько месяцев, и девятилетний мальчик, неразговорчивый и замкнутый, сумел бы рассказать о европейском импрессионизме больше, чем какой-нибудь музейный гид.

Однажды мы зашли на заинтересовавшую меня выставку, посвященную геометрии в произведениях искусства. Я как раз поступил в заочную аспирантуру по теоретической физике и очень увлекался вопросами человеческого восприятия фигур и форм нашего мира. Санти не слишком понимал все эти резкие линии и абстрактные углы, однако я решил показать ему один холст.

Он долго смотрел на большое, сразу бросающееся в глаза полотно с изображением безумной мешанины скошенных форм и контуров, наплывающих друг на друга в бешеном геометрическом ритме.

– Что это, папа?

– Это гиперкуб, – ответил я. – Художник показывает, как выглядел бы куб в четырех измерениях. Одна из моих любимых тем.

Санти в замешательстве нахмурил лоб.

– Разве может быть четыре измерения?

– О да, может быть и больше. Насколько нам известно, количество измерений бесконечно. Мы их не видим, но это не значит, что они не существуют.

– Если не видим, откуда тогда о них знаем?

– Видишь ли, Санти… Я сравнил бы это знание с любовью или даже с Богом. Ты ведь их тоже не видишь, порой не можешь описать, и все равно они реальны. Они есть, потому что затрагивают наш мир, на многое влияют. Естественно, на картине настоящий гиперкуб не нарисуешь, это лишь двухмерное его изображение, однако порой лучший способ передать неосязаемое – представить его символически.

– Как маленькие черепашки, которых вырезает