эго. Я сидела на поминках в факультетском клубе, слушала речи коллег о «великом учёном» и думала только об одном: «Теперь я наконец допишу свою монографию». И знаешь, что? Я её дописала. «Телесность и травма в женском модернизме». Её даже похвалили в «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью». Но радости не было. Потому что я так долго жила в тени, что разучилась радоваться свету.

Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым.

— А потом появился ты. Огромный, чёрный, из Уоттса, с этим твоим акцентом и шутками. Ты смотрел на меня не как на «доктора Стерлинг, автора монографии о травме», а как на женщину. Тебе было плевать на мой индекс цитирования. Ты просто хотел меня трахнуть. И я вдруг поняла: проблема была не во мне. Проблема была в том, что я позволила Говарду украсть мою жизнь, мою карьеру, моё право на удовольствие. И я хочу это вернуть.

Она встала, подошла ко мне вплотную и положила руки мне на плечи.

— Я хочу чувствовать себя автором — не только статей, но и собственного тела. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я кричала, и чтобы соседи вызывали полицию. Хочу проснуться завтра с болью между ног и улыбнуться, потому что эта боль будет моей. Не его. Моей. Ты дашь мне это, Джей?

Она встала и достала из шкафа коробку. Открыла — внутри были наручники, вибратор, смазка, страпон.

— Я купила это после его смерти. Думала, буду использовать одна. Но теперь хочу попробовать с тобой. Сегодня я главная, Джей. Ты мой студент, и ты будешь делать, что я скажу. Согласен?

Я посмотрел на неё и усмехнулся.

— Да, профессор. Я весь ваш.

Она надела на меня наручники и толкнула на кровать.

— Сегодня я трахаю тебя. А ты лежишь и наслаждаешься. Или страдаешь. Зависит от твоего поведения.

Она села сверху, направила мой член в себя и начала двигаться. Медленно, контролируя каждый толчок. Её грудь колыхалась перед моим лицом, я поймал сосок губами и втянул. Она застонала.

— Хороший мальчик. А теперь смотри, что я умею.

Она взяла вибратор, приставила к клитору и включила. Её стоны стали громче, движения — быстрее. Я чувствовал, как её киска сжимает меня в такт вибрации.

— О да-а-а… я кончаю… кончаю на твоём хуе…

Она содрогнулась и обмякла на мне. Потом слезла, сняла наручники и протянула мне страпон.

— Теперь твоя очередь. Надень это и трахни меня в зад. Я хочу почувствовать, каково это — быть тобой. Иметь огромный член и входить в женщину так глубоко, что она теряет сознание.

Я надел страпон — чёрный, двадцать сантиметров, с ремешками. Посмотрел на себя в зеркало. Зрелище было сюрреалистичное: огромный чёрный парень с резиновым членом на поясе, готовый трахать профессора литературы в её собственной спальне.

— Ну как? — спросил я, поворачиваясь к Виктории. — Похож на греческого бога?

Она засмеялась, но в глазах горел огонь.

— На греческого бога с резиновым фаллосом. Таких в мифах не было. Но мне нравится.

— Тогда вставай раком. И смотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю. Только на этот раз — искусственным членом. Как в дешёвом порно.

Она встала на четвереньки, и я приставил головку страпона к её анусу. Медленно вошёл. Она застонала.

— О да-а-а… Ты такой холодный… но это приятно…

— Холодный, потому что неживой. Но ты представь, что это мой настоящий член. И он хочет заполнить твою грязную задницу спермой. Только её не будет. Потому что я экономлю для твоей киски.

— Ты извращенец, Джей…

— Я из Уоттса. Это диагноз.

Я начал двигаться, и она закричала в голос, забыв о соседях. Я шлёпал её по ягодицам, оставляя красные следы, и с каждым толчком она стонала всё громче.

— Да! Трахай меня! Трахай свою профессоршу! Я твоя грязная шлюха с докторской степенью!

— Скажи, кто твой хозяин?

— Ты! Джей Уильямс! Чёрный парень из Уоттса!

— Правильно. А теперь кончай. Я хочу видеть, как ты бьёшься в оргазме от резинового члена.

Она закричала и содрогнулась, её тело выгнулось дугой. Я вышел из неё, снял страпон и вошёл по-настоящему — в киску. Она застонала снова.

— А теперь я заполню тебя живой спермой. Горячей. Как уличная еда в Уоттсе.

— Да-а-а… залей меня… сделай меня своей…

Я кончил с глухим рычанием, чувствуя, как моя сперма смешивается с её соками. Мы упали на кровать, тяжело дыша.

— Знаешь, — прошептала она, — я никогда не думала, что буду трахаться со страпоном и кричать от удовольствия. Ты меня испортил.

— Я тебя раскрыл. Как банку с соленьями. Теперь ты знаешь свой истинный вкус.

Она засмеялась и поцеловала меня.

— Убери страпон. И фото мужа. Я хочу, чтобы в этой спальне остались только мы.

— Договорились. Но страпон оставлю. Вдруг пригодится.

— Завтра же уберу фото. В гараж. К паукам.

Я вернулся домой за полночь. Принял душ, вышел на задний дворик, сел в шезлонг и открыл банку пива. Смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь смог, и прокручивал в голове прошедший день.

Шестой день. Что я имею? Бабу-соседку, которую трахнул в сортире и закупорил пробкой, как банку с компотом. Профессоршу, с которой устроил БДСМ-вечеринку со страпоном. Двух учеников-мажоров, один из которых гей, а второй — будущий папаша. Бандита, с которым договорился о семи процентах. Дробовик для защиты от белок и копов. И биткоины, которые потихоньку растут.

Неплохо для парня из Уоттса, который неделю назад был сорокалетним русским мужиком в теле негра. Кстати, о русском — надо быть осторожнее. Сболтнул лишнего, чуть не спалился. Хорошо, что легенда о матери-эмигрантке работает. Но больше никому. Даже Мелиссе. Даже Кармен. Это мой секрет. Как и регенерация.

Я допил пиво и смял банку. Завтра нужно сделать три вещи: позаниматься с Хлоей английским, сходить на ужин к Шерил (матери того самого Кайла, интересно, чего она хочет) и обязательно заехать к матери — отдать денег, повидать сестру, успокоить отца.

Ещё этот бой с Броком через две недели. Надо усилить тренировки.

Я уже собирался идти спать, когда в дверь забарабанили. Громко. Бесцеремонно.

— Мистер Уильямс! Откройте! Полиция Лос-Анджелеса! У нас ордер на обыск!

Я посмотрел на дробовик в углу, на флешку в сейфе, на банку чесночной пасты