— Белки, значит. А ты, случаем, не собираешься кричать «Аллах акбар» в торговом центре?

— Сэр, я атеист. Максимум, что я могу крикнуть — «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Но это вряд ли кого-то напугает. Разве что профессоров истории.

Он крякнул от неожиданности, но, кажется, оценил.

— Ладно, парень, ты весёлый. Но с оружием не шутят. Документы в порядке, проходи проверку.

После оформления мы пошли в тир. Мелисса встала в стойку, я поправил её, прижимаясь сзади. Она напряглась, чувствуя мой пах.

— У тебя там, кажется, музыкальный инструмент, — прошептала она. — Кожаная флейта?

— Именно. И она играет только для тебя. Мелодию закажешь по телефону, детка.

— Ты ужасен.

— Я знаю. Поэтому ты меня и хочешь.

Она выстрелила и попала в мишень. Я поцеловал её в шею.

— Ты научишь меня стрелять. И я стану опасной.

— Ты всегда была опасна. Для моего сердца и члена.

В подвале церкви меня уже ждали Кайл и Тревор. Кайл приехал на своей дорогой машине, Тревор — на такой же, только другой марки. Оба в дорогой спортивной форме. Тревор был новеньким учеником, который привел Кайл, с синяком под глазом и нервным взглядом.

— Меня ограбили на прошлой неделе, — объяснил он. — Я даже не смог дать сдачи. Отец сказал — либо учись драться, либо сиди дома. А я хочу защищать свою девушку. Она… она беременна. Я скоро стану отцом.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь у тебя двойная мотивация. Не подведи её.

Кайл отвёл меня в сторону.

— Джей, я должен тебе кое-что сказать. Я… я гей. Мой отец не знает. Он гомофоб, и если узнает — выгонит меня. Я занимаюсь боксом, чтобы стать сильнее и, может быть, когда-нибудь дать ему в морду. Не в прямом смысле. Ну, или в прямом. Не знаю.

Я положил руку ему на плечо.

— Кайл, твой отец — мудак. Это не лечится. Но ты можешь стать сильным и независимым. Бокс — это не про ориентацию, это про характер. Ты можешь трахать кого хочешь, главное — чтобы ты мог защитить себя и своих близких. А если отец выгонит тебя — приходи ко мне. Будешь жить в гараже. У меня там как раз место освободилось после того, как я выкинул старый матрас

Он улыбнулся, и в его глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, Джей. Ты настоящий друг.

— Не за что. А теперь иди работай. Жирок сам себя не сгонит.

В разгар тренировки в подвал спустился Маркус. Кайл и Тревор напряглись. Я спокойно сказал:

— Продолжайте разминку. Я сейчас.

Отвёл Маркуса в угол.

— Я подумал над твоим предложением, Джей, — начал он. — Пять процентов — мало. Десять, и я гарантирую, что твою семью не тронут. И даже помогу с клиентами — у меня есть знакомые, чьи сынки тоже хотят научиться махать кулаками.

— Семь процентов. И ты не просто «крышуешь», а реально помогаешь — находишь клиентов, предупреждаешь о проблемах. Идёт?

Он поколебался, потом кивнул:

— Идёт. Но если ты меня кинешь, Джей…

— Я не кидаю. Я строю. Ты тоже можешь строить, если захочешь. А не просто бегать с пушкой. Кстати, как Тиффани?

— Плачет. Думает, что ты её бросил. Я ей сказал, что ты изменился. Что ты теперь другой. Она не верит.

— Я поговорю с ней. Но не сейчас. Сейчас у меня другие приоритеты.

Маркус кивнул и ушёл. Терри, наблюдавший из угла, присвистнул:

— Ты ему мозги запудрил, как боксёрскую грушу. Я аж заслушался. Семь процентов — это грабёж. Но для него — победа. Ты дипломат, Джей.

— Я просто знаю, что людям нужно дать сохранить лицо. Даже таким, как Маркус.

Кайл и Тревор заплатили по двести долларов. Тревор спросил, можно ли прийти завтра. Я кивнул.

— Завтра в шесть. Не опаздывайте. И Кайл — не забудь форму. В прошлый раз ты был в розовых носках. Это не круто. Даже для гея.

Он рассмеялся и показал мне средний палец.

Вечером я приехал к Виктории. Она жила в хорошем районе, в двухэтажном доме колониального стиля. Внутри — дорогая мебель, книги, фото мужа на тумбочке в спальне.

Она встретила меня в шёлковом халате, под которым было чёрное кружевное бельё. На столе — ужин: салат, вино, свечи.

— Ты опоздал, — сказала она с лёгким упрёком. — Я уже начала волноваться.

— Прости, дела. Но я здесь. И готов к занятиям, профессор.

Мы сели ужинать. Она нервничала, крутила бокал в руках. Откинулась на спинку стула, сняла очки и потёрла переносицу.

— Джей, я должна тебе кое-что рассказать. Мой муж, Говард Стерлинг, был профессором английской литературы на моей же кафедре. На пятнадцать лет старше, с постоянным контрактом, это у нас как пожизненная броня. Я вышла за него, будучи аспиранткой, и думала, что мы будем равными партнёрами в науке. Он писал о Мелвилле, я — о модернистках: Вулф, Барнс, Ричардсон. Мы даже планировали совместный курс.

Она горько усмехнулась и отпила вина.

— А оказалось, я стала его тенью. Все мои статьи он «помогал» править — так, что моё имя оставалось только вторым после его. Мои идеи о феминистском прочтении «Миссис Дэллоуэй» он презентовал на конференции в MLA как свои. Когда я пыталась опубликоваться самостоятельно, он звонил редакторам «PMLA» и «Американского литературного обозрения» и говорил: «Виктория ещё не готова, дайте ей время». В академическом мире связи решают всё. А у Говарда были связи — он входил в редколлегии, рецензировал гранты, сидел в диссертационных советах. У меня был только энтузиазм и гора черновиков.

— Почему ты не ушла раньше? — спросил я.

— Пыталась. Подала на развод, и тогда он устроил мне травлю. Шептался с деканом, что я «эмоционально нестабильна», что мои исследования «вторичны». Меня чуть не уволили из колледжа, где я проработала десять лет. В американской академии, Джей, женщина без постоянного контракта преподавателя — это пыль на ветру. Особенно если её бывший муж — уважаемый профессор с публикациями в ведущих журналах. Я ходила на кафедру и чувствовала себя прокажённой. Студенты шептались за спиной, коллеги отводили глаза.

Она сделала паузу, глядя в темноту за окном.

— А потом Говард умер. Банальный инфаркт в пятьдесят семь лет. Никаких наркотиков, никакой драмы — просто сердце не выдержало его собственного