Она замолчала, глядя в стол. Я сжал её руку.

— Кармен, я вырос в Уоттсе. Я видел, как люди теряют всё из-за одной ошибки. Мой отец сидел в тюрьме. Мать работала сиделкой за копейки. Я знаю, что такое бедность. И я знаю, что такое страх. Но я не твой отец. Я не брошу тебя. Да, у меня есть другие женщины. Но ты — единственная, с кем я хочу построить будущее. Не потому что ты бедная и мне тебя жалко. А потому что ты сильная. Ты тащишь на себе семью, учёбу, работу. Ты не сломалась. И я хочу быть рядом, когда ты станешь медсестрой, купишь дом и будешь лечить людей. Я хочу видеть, как ты растёшь. Остальные — это сейчас. А ты — это навсегда.

Она долго смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Ты говоришь красиво, Джей. Но слова — это просто слова. Я дам тебе время. Но если ты меня обманешь… я не буду докладывать на профессора. Я просто уйду. И ты никогда меня не найдёшь.

— Справедливо. А теперь давай есть салат. Он остывает.

— Салат не может остыть, он и так холодный.

— Вот видишь, ты уже шутишь. Прогресс.

Она слабо улыбнулась, и мы продолжили обед в тишине, которая была тяжелее любых слов.

После обеда я отправился в спортзал. Тренер Марвин, седой чернокожий мужик с руками, познавшими не один десяток тяжёлых боёв, гонял меня до седьмого пота. Спарринги, работа на лапах, скакалка, общая физподготовка.

В конце он остановил меня и сказал:

— У тебя странная техника, парень. Но эффективная. Готовься к отборочным. Через две недели бой с Броком за место в сборной колледжа. Это твой шанс.

— Я готов, тренер.

— Не расслабляйся. Брок будет грязно драться. Он не привык проигрывать.

В углу зала, у шведской стенки, стояла Глория Мартинес — спортивный куратор. Она была одета в обтягивающий спортивный костюм, подчёркивающий каждый изгиб. Грудь — как две спелые дыни, зад — как орех пекан, только огромный. От неё пахло жасмином и потом — странное, но возбуждающее сочетание.

После тренировки она подошла ко мне, и я заметил, как она поправила волосы, собранные в тугой хвост. Её пальцы скользнули по моему потному плечу и задержались.

— Джей, у тебя отличные данные. Если выиграешь у Брока, я лично займусь твоим продвижением. Во всех смыслах. — Пауза. — Я имею в виду, спортивным.

— Я понял, мисс Мартинес. Во всех смыслах.

Её пальцы всё ещё лежали на моём плече. Она провела ими вниз, к бицепсу, и я почувствовал, как её дыхание чуть участилось.

— У тебя кожа как шёлк. Неожиданно для боксёра. Обычно у них всё в шрамах и мозолях.

— Это гены, мэм. И хорошее питание. От отца, видимо, досталось.

Она усмехнулась.

— Отца? Интересно. Ладно, удачи на отборочных. Я буду болеть за тебя.

Она ушла, покачивая бёдрами, и я смотрел ей вслед.

Ещё одна в копилку. Но с этой надо быть осторожнее. Она чует подвох. Надо лучше шифроваться.

После колледжа я поехал в Голливуд, в магазин «Берёзка». Узкие проходы, полки с гречкой, пельменями, водкой, книгами на русском, дисками. Запах — колбаса, соленья, лавровый лист. Я вдохнул полной грудью и чуть не прослезился.

Господи, запах как в гастрономе моего детства. Только ценники в долларах, и вместо тёти Зины с бигудями — мужик с татуировкой «За ВДВ». Глобализация, мать её.

Я подошёл к отделу с дисками. «Кино» — «Группа крови» и «Звезда по имени Солнце». «Король и Шут» — «Акустический альбом». «Сектор Газа» — «Колхозный панк». Взял всё, что было. На кассе меня встретил продавец — русский мужик лет пятидесяти, с седым ёжиком, наколками на предплечьях и усталым взглядом человека, который видел всё.

— Слушай, парень, — сказал он с сильным акцентом, сканируя диски. — А ты откуда русский знаешь? И зачем тебе Цой? Ты ж вроде… ну, не русский.

Я ожидал этого вопроса. Ещё когда планировал поездку, придумал легенду.

— Долгая история. Моя мать была русской. Сбежала из Союза в восьмидесятых, приплыла в Нью-Йорк на грузовом корабле в бочке из-под солёных огурцов. Её чуть не съели крысы, но она выжила, потому что пела «Катюшу». Крысы плакали и рыдали, но не тронули.

Продавец уставился на меня, забыв про сканер.

— В бочке? Из-под огурцов?

— Да. Семейная легенда. Потом она встретила моего отца — чернокожего джазового музыканта из Нового Орлеана. Он играл на саксофоне, она пела русские романсы. Так и появился я. Мать учила меня русскому с детства. Говорила: «Сынок, если не будешь знать язык, как ты поймёшь Цоя?» И я учил. По словарю Даля. И по магнитофонным записям.

Продавец медленно кивнул, всё ещё ошарашенный.

— А Челябинск тут при чём? Ты вроде упоминал Челябинск.

— Мать была из Челябинска. Говорила, что это самый суровый город на Земле. Там медведи по улицам ходят, а люди едят гвозди на завтрак. Я вырос на этих историях. Поэтому, когда я злюсь, у меня просыпается челябинская ярость. Хотя я никогда там не был.

Продавец хмыкнул и, кажется, решил не углубляться.

— Ну, земляк, значит. Челябинск — это сила. Держи диски. И вот, возьми ещё «Арию». «Герой асфальта». Хороший альбом. Для души.

Я взял диск и положил на прилавок ещё и банку тушёнки, пачку гречки и бутылку водки. Продавец одобрительно кивнул.

— Правильный выбор. Водка, гречка, тушёнка — набор выживальщика. Сразу видно, мать правильно воспитала.

— Она говорила: «Сынок, в жизни главное — запас гречки и чувство юмора. Остальное приложится».

— Мудрая женщина. Передай ей привет от дяди Бори.

— Обязательно. Если встречу. Она сейчас живёт на Аляске, разводит ездовых медведей.

Продавец снова завис, потом махнул рукой и вдруг полез под прилавок.

— На, держи. Подарок земляку.

Он протянул мне маленькую баночку с чем-то тёмным.

— Это что? — спросил я, хотя по запаху уже догадался.

— Чесночная паста. По-челябински. Сам делаю. Мажешь на чёрный хлеб, сверху сало — и никакой хрен тебе не страшен. Даже американский фастфуд.

Я взял банку, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от чеснока