Кампус колледжа встретил меня белоснежными стенами, красной черепицей и пальмами. Студенты — белые в рубашках с воротничками, азиаты в строгой простой одежде, редкие латиносы и я — единственный чёрный в радиусе ста метров.

Первой парой была английская литература у доктора Виктории Стерлинг. Аудитория, запах мела и кофе. Виктория вошла в строгом сером костюме, но я сразу заметил — под пиджаком кружевной топ, а юбка обтягивает её выдающуюся задницу так, что я видел очертания чулок.

— Сегодня мы поговорим об одержимости в американской литературе, — начала она, поправляя очки на цепочке. — Капитан Ахав в «Моби Дике» — архетип человека, поглощённого своей целью. Он готов пожертвовать всем — кораблём, командой, собственной жизнью — ради убийства белого кита. Что движет им? Месть? Безумие? Или что-то более глубокое?

Она обвела аудиторию взглядом и остановилась на мне.

— Мистер Уильямс, вы упоминали, что знакомы с русской классикой. Есть ли в русской литературе схожий тип одержимого героя?

Я медленно поднялся. Твою мать, Миша, вспоминай школьную программу. Достоевский, Толстой, кто там ещё?

— Раскольников, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — В «Преступлении и наказании». Он одержим идеей, что может переступить через мораль ради высшей цели. Убивает старуху-процентщицу, а потом сходит с ума от чувства вины. Капитан Ахав хотя бы кита хотел убить, а не беззащитную бабку. Хотя итог тот же — разрушение души.

В аудитории повисла тишина. Виктория смотрела на меня поверх очков, и на её скулах проступил лёгкий румянец.

— Довольно… глубокое наблюдение, мистер Уильямс. А как насчёт одержимости в более… приземлённом смысле? Например, одержимость другим человеком?

Я почувствовал подвох. Она играла со мной.

— Одержимость человеком, профессор, — это когда ты не можешь перестать думать о нём. Когда каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд в твою сторону вызывает бурю эмоций. Когда ты готов рискнуть всем — карьерой, репутацией, браком — ради одной ночи. Или не одной. Это как капитан Ахав, только вместо кита — член. В переносном смысле.

Аудитория захихикала. Виктория покраснела, но сдержала улыбку.

— Очень… образно, мистер Уильямс. Останьтесь после лекции, обсудим вашу интерпретацию подробнее.

Она хочет обсудить не литературу. Она хочет обсудить, во сколько я приду к ней вечером и в каком белье её трахну. Я уже выучил этот код. Женщины — удивительные создания. Даже профессора литературы.

После лекции я подошёл к её столу. Она собирала бумаги, делая вид, что очень занята.

— Джей, сегодня в семь. У меня дома. Не опаздывай. И… я приготовила кое-что особенное.

— Я буду точен, как швейцарские часы, профессор. А что за особенное?

Она понизила голос:

— Увидишь. Надень что-нибудь удобное. Мы будем не только разговаривать.

— Я понял. Удобное — значит, то, что легко снять.

Она поправила блузку, её пальцы дрожали. Я заметил, что под юбкой у неё чулки с поясом — она наклонилась за упавшей ручкой, и я увидел кружевную резинку.

Подготовилась. Чёрные, кружевные. Она ждёт этого вечера больше, чем я. Интересно, что за «особенное»? Наверное, наручники. Или вибратор. Или и то, и другое. Жду с нетерпением.

— Ты невыносим, Джей. Иди уже.

Я улыбнулся и вышел в коридор, где меня уже ждали.

Брок Хардинг, местный чемпион-тяжеловес и главный поставщик унижений для новичков, стоял с двумя дружками, перегородив проход. Ростом он был почти с меня, весом — явно за центнер, лицо бульдожье, нос сломан.

— Слышал, ты теперь тренер? — процедил он. — Белых мажоров учишь драться? Может, и меня научишь, ниггер? Только я платить не буду. Я натурой возьму.

— Натурой? — я приподнял бровь. — У тебя есть что предложить, кроме жира и дурного характера?

Его дружки заржали. Брок побагровел.

— Ты, чёртов ублюдок…

В этот момент мимо проходил другой чернокожий студент — высокий, с дредами, явно статист из массовки. Я поймал его взгляд и громко сказал:

— Брат, видишь? Белый парень хочет меня побить. Где чёрная солидарность?

Тот пожал плечами:

— Чувак, я с Ямайки. У нас нет солидарности с американцами. У нас есть регги и марихуана. И Боб Марли. Он бы сказал: «Не волнуйся, будь счастлив». А драться — это не по-растамански.

И ушёл, не оборачиваясь. Я повернулся к Броку:

— Вот видишь, даже ямайцы меня не поддерживают. Я один против всех. Тебе должно быть стыдно нападать на сироту. Чёрную сироту. С трудной судьбой. Я, может, плакал в детстве, когда меня дразнили за цвет кожи. А ты меня сейчас добиваешь. Где твоя христианская мораль, Брок? Где твой сострадательный дух?

Брок заскрипел зубами, но его друг схватил его за плечо:

— Бро, не здесь. Камеры.

— Мы встретимся на ринге, — прошипел Брок. — И там тебя никто не спасёт. Ни твоя чёрная солидарность, ни твой таинственный тренер из подвала.

— На ринге — с удовольствием. А пока — подвинься, кабанчик. Мне ещё учиться надо. В отличие от тебя, я за знаниями пришёл, а не за дракой.

Они расступились, и я прошёл, чувствуя спиной его злобный взгляд. Ничего, пусть злится. Злость — плохой советчик на ринге. Он будет ошибаться, а я — побеждать!

В библиотеке меня ждало новое знакомство. Я искал статьи для эссе по английскому, когда ко мне подошла миниатюрная блондинка в очках с толстыми линзами. Очки, джинсы, свитер — всё скромное, почти монашеское. Но фигура… даже под бесформенной одеждой угадывалась грудь третьего-четвёртого размера и округлые бёдра. На шее — тонкая золотая цепочка с крестиком.

— Мистер Уильямс? Я Хлоя Беннет, ассистент профессора Стерлинг. Профессор попросила меня помочь вам с английской литературой. У меня есть окно завтра в три. Вам удобно?

Она не смотрела в глаза, теребила ручку. Нервничала. Я заметил, как она машинально коснулась крестика, словно ища защиты.

— Да, спасибо, мисс Беннет. Завтра в три — отлично. Где встретимся?

— Здесь, в библиотеке, в кабинке семь. Там тихо.

Она случайно уронила книги, я наклонился помочь. Наши руки соприкоснулись, она вздрогнула как от удара током и отшатнулась.

— Извините, я такая неуклюжая.

— Ничего. Я тоже иногда роняю