Она слабо улыбнулась, всё ещё избегая прямого взгляда. Я заметил, что она покраснела до корней волос. Одна из упавших книг называлась «История религиозных движений в Америке». Хлоя поспешно подняла её и прижала к груди.

— Это для диссертации, — пробормотала она.

— Понимаю. У меня у самого мать верующая. Так что я в теме.

Она удивлённо посмотрела на меня, видимо, не ожидая, что чёрный парень из гетто может разбираться в религии.

— Правда? А вы… вы тоже ходите в церковь?

— Иногда. Для матери. Но сам я больше верю в силу гравитации и законы Ньютона. Хотя, — я понизил голос, — когда в меня стреляли в Уоттсе, я, кажется, молился. Всем богам сразу. На всякий случай.

Её глаза расширились.

— В вас стреляли?!

— Да, было дело. Но я быстрый. Удачливый. Как и вы, мисс Беннет. Вы ведь тоже удачливая, раз всё ещё храните нивин… ой... ну, вы понимаете, в таком возрасте, в этом безумном городе.

Она замерла, и её лицо стало пунцовым. Я понял, что перегнул, но было поздно.

— Откуда вы… — прошептала она.

— Простите. Я не хотел вас смутить. Просто… у вас на шее крестик, вы краснеете от любого прикосновения, избегаете взгляда, и на вашем лице написано, что вы боитесь мужчин. Я не экстрасенс. Просто много видел. И я не осуждаю. Вера — это личное. И невинность — тоже.

Она смотрела на меня, как кролик на удава, но во взгляде мелькнуло что-то ещё — благодарность? Любопытство?

— Вы странный, мистер Уильямс, — наконец выдохнула она. — Я… я приду завтра. На репетиторство. И… спасибо, что не смеётесь.

— Я никогда не смеюсь над теми, кто чего-то боится. Я смеюсь только над собой. И над американской политкорректностью. А это, поверьте, неисчерпаемый источник.

Она слабо улыбнулась и ушла, на этот раз не споткнувшись. Я смотрел ей вслед.

«Она как нераспустившийся бутон. Если надавить — сломается. Если полить и дать солнца — расцветёт. Ладно, Миша, будешь солнцем. Только без фанатизма. У тебя и так гарем трещит по швам».

В столовой меня ждала Кармен. Она сидела за столиком у окна, перед ней — поднос с салатом и курицей. Второй поднос, с тем же набором, стоял напротив — для меня. Она помнила, что я ем. Её глаза были красными — то ли недосып, то ли слёзы.

— Привет, — сказала она, когда я сел. — Как прошла лекция? Ты опять спорил с профессором?

— Немного. Она любит, когда ей возражают. Это её заводит.

Кармен не поняла двойного смысла, но я и не настаивал. Она ковыряла салат вилкой, явно собираясь с мыслями.

— Джей, вчера я прогуливалась с матерью, и я видела тебя.

Я замер.

— Ты был с женщиной. Белой, красивой, в дорогой одежде. Вы смеялись, она трогала тебя за руку. Кто она?

Вот чёрт. Попался.

— Это Мелисса. Моя соседка.

— Соседка? — её голос дрожал. — Просто соседка?

Я вздохнул. Врать ей не хотелось.

— Нет, не просто. Мы спим вместе.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза.

— Я так и знала. Я дура. Думала, что особенная для тебя. А ты… ты просто коллекционируешь женщин. Чёрная из Уоттса для души, белая милфа для секса, профессор для статуса. Кто следующая? Азиатка? Латинка у тебя уже есть — я.

— Кармен, послушай…

— Что ты можешь сказать? Что я особенная? Что ты меня любишь? Что я не такая, как все? Я слышала это от своего отца, когда он изменял маме. Те же слова. «Ты особенная, но я не могу без неё». Знаешь, чем это кончилось? Мама плакала ночами, а он ушёл к той женщине. И мы остались одни, без денег, без поддержки. Я не хочу так, Джей. Я не хочу быть второй. Или третьей. Или четвёртой.

Она плакала, не скрываясь. Я взял её за руку, она попыталась вырвать, но я держал крепко.

— Кармен, я не твой отец. И я не вру тебе. Да, у меня есть другие женщины. Мелисса даёт мне страсть. Она одинокая женщина, которая два года не жила, и я вернул её к жизни. Виктория — профессор, она рискует карьерой ради одной ночи со мной, потому что её муж-импотент годами унижал её. Они обе — сломленные, и я помогаю им. Это не просто секс. Это… терапия. Грёбаная, извращённая, но терапия.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— А я? Какая у меня роль в твоём гареме?

— Ты — будущее. Ты — та, с кем я хочу построить что-то настоящее. Не просто трахаться и разбегаться. Ты умная, сильная, целеустремлённая. Ты станешь медсестрой, будешь спасать жизни. Я хочу быть рядом, когда это случится. Хочу помогать тебе, поддерживать, видеть, как ты растёшь. Мелисса и Виктория — это сейчас. А ты — это завтра. И послезавтра. И через десять лет.

— Знаешь, Джей, в чём разница между мной и твоими белыми милфами? У них есть деньги, дома, страховка, возможность ошибаться. У меня — ничего. Моя мать вкалывает на двух работах без страховки — уборщица в офисе и кассирша в «Севен-Элевен». Когда у неё разболелся зуб, мы не пошли к дантисту — у нас нет стоматологической страховки. Она просто глотала таблетки и терпела. Мой отчим спит по четыре часа: днём стрижёт газоны в Бель-Эйр за наличные, ночью охраняет парковку за минималку. А я учусь на медсестру не потому, что это моя мечта, а потому что это единственная специальность, где после двух лет колледжа можно получить работу с медицинской страховкой и хоть какой-то стабильностью.

Она замолчала, глядя в стол, потом продолжила глухо:

— Я не могу позволить себе быть «одной из». Я должна быть единственной. Потому что если я вложусь в тебя, а ты уйдёшь — я потеряю не просто парня. Я потеряю шанс вылезти из этого дерьма. Моя мать осталась одна с двумя детьми не потому, что отец был монстром, а просто потому, что он испугался ответственности и однажды не вернулся с работы. Я не хочу, чтобы мой будущий ребёнок ждал