Именно! — Воскресенский хлопнул себя по колену. — Магия Огня, заключенная в теле, стимулирует рост тканей напрямую. Как… как удобрение для растений, если хотите. Только здесь удобрение — чистая мана, а растение — ваш замечательный зверь.

Вулкан, словно почувствовав, что говорят о нем, повернул голову и уставился на профессора. Из пасти вырвалась струйка дыма с парой задорно-сердитых искорок, но Воскресенский даже не дрогнул.

— Что ж… ожидаемо, — вздохнул я. — Твари становятся крупнее.

Кости у дуба, челюсть огневолка размером в локоть, чайка, способная поднять в воздух оленя. Три примера за одну вылазку на север. Четвертый — ящер, которого мы уложили у Орешка. И пятый — Вулкан. До встречи с ним я еще пытался надеяться, что все это лишь совпадение, но теперь…

Нет, таких совпадений не бывает — даже в Тайге.

— Что ж, полагаю, здесь мы увидели достаточно. — Воскресенский поправил лацканы пальто. — Мне нужны мои записи. И вам, Игорь Данилович, тоже нужно кое на что взглянуть.

Я молча кивнул и отпустил поводок аспекта. Вулкан вскочил — рывком, мгновенно, и от земли, где он лежал, повалил пар. Не успел я проводить его взглядом, как черная шкура мелькнула среди молодых сосенок и исчезла, оставив на ветках затухающие искорки.

А мы направились обратно к воротам. Я замыкающим, посередине профессор, и впереди — Ковалевская, которой явно не терпелось вернуться обратно под защиту частокола и штуцеров солдат, стоявших в карауле.

Однокашники Рахметова знали свое дело, и за крепость можно было не беспокоиться. Даже Меншиков не подвел — то ли смирился со своей участью, то ли решил, что любую службу следует непременно нести достойно.

А может, просто решил подстелить соломки перед следующим «экзаменом».

Меня не было всего ничего, а частокол уже подлатали, между землянками протоптали дорожки, а у западной стены под навесом стояли ящики с припасами и бочки с бензином для грузовиков. И даже изба в центре теперь почему-то выглядела посвежевшей и почти нарядной, хоть Тайга уже понемногу и начинала подъедать нижние венцы.

Туда-то мы и направились. Прошли насквозь через склад, где на мешках с мукой дремал Гусь, и оказались в крохотном помещении, которое Воскресенский со своими «птенцами» в свое время незаметно приватизировал под лабораторию.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел полки, заваленные книгами, тетрадями и картами, потом — длинный стол посередине, на котором громоздились какие-то стеклянные колбы, линейки и прибор, похожий на компас — только с тремя стрелками. В дальнем углу стола стоял маяк — штатив с жив-камнем, мерцавшим голубоватым светом. Тускло и мерно — значит, у Рахметова с Борменталем на Подкове все было в порядке.

— Присаживайтесь. — Воскресенский махнул рукой на лавку, а сам плюхнулся на табурет, едва не зацепив локтем колбу с чем-то мутным. — Софья Васильевна, будьте добры — последние замеры.

Ковалевская метнулась к стопке тетрадей, покопалась и вытащила одну — потрепанную, с загнутыми уголками. Раскрыла на нужной странице и положила перед профессором. Тот поправил очки и уставился на ровные ряды цифр, выведенные явно женской рукой.

— Вот. — Воскресенский развернул тетрадь ко мне. — Магический фон, замеры за последние две недели — трижды в день… Видите тенденцию?

Я видел. Сами записи мне мало что говорили, но график, нарисованный карандашом внизу страницы, был бы понятен и ребенку. Кривая ползла вверх. Не резко, не скачками — скорее плавно, но неотвратимо, как волот, шагающий в бой.

— Рост примерно на на полтора процента, — проговорил Воскресенский, водя пальцем по графику. — Знаю, звучит скромно. Но это уже зависимость иного рода, друг мой. Не хочу забегать так далеко вперед, но через год при сохранении тенденции показатели фона удвоятся.

— Этим можно объяснить рост тварей? — спросил я.

— Не просто можно, Игорь Данилович — это единственное разумное объяснение. — Воскресенский снял очки, протер стекла платком и водрузил обратно. — Тайга подобна живому организму. Я давно придерживаюсь этой гипотезы, и с каждым месяцем она находит все больше подтверждений. Деревья, твари, магический фон — все это не разрозненные элементы, а части единой системы.

— Биома. — Я неожиданно для себя вдруг выудил из памяти слово, которые видел в книгах из военного госпиталя в Новгороде. — Это называется — биом.

— Именно. — Воскресенский закивал. — И как у любого биома, у Тайги есть механизмы саморегуляции. Когда в лесу появляется угроза — скажем, нашествие вредителей — деревья начинают вырабатывать больше смолы, а хищники, которые питаются вредителями, плодятся активнее. Баланс восстанавливается. Тайга работает по тому же принципу, только вместо смолы — мана, а вместо вредителей…

— Упыри, — подсказал я.

— И не только они. — Воскресенский поднял палец. — Все, что нарушает равновесие. Упыри — самая очевидная из угроз, да. Но есть и другие — полагаю, с ними вам уже приходилось встречаться. Тайга это чувствует и реагирует: поднимает фон, накачивает энергией живых тварей — их магия и тела становятся сильнее. Иммунный ответ, если хотите. Организм бросает все ресурсы на борьбу с заразой.

— Но упыри — это… симптом, — медленно проговорил я, подбирая подходящие слова. — Симптом, а не причина. Они поднимаются из-за того, что аспект Смерти стал сильнее. А он стал сильнее потому, что…

— Потому что где-то в Тайге скрыт колоссальный источник магии, — закончил за меня Воскресенский. — И этот источник становится мощнее. Или просто теряет стабильность. Я пока не знаю, что именно происходит, но направление очевидно: фон растет с севера. И чем дальше от крепости — тем выше показания. Уверен, Иван Арнольдович подтвердит, когда вернется.

— Источник стал мощнее, — повторила Ковалевская. — Значит, и твари будут расти дальше?

— Безусловно!

Воскресенский хлопнул себя по карману, но блокнота там не оказалось. Потом огляделся, схватил со стола первый попавшийся клочок бумаги и огрызок карандаша и принялся что-то чертить — быстро, размашисто.

— Если мы примем гипотезу иммунитета — назовем ее так для простоты — то рост тварей будет продолжаться до тех пор, пока Тайга не сочтет, что угрозы больше нет. Или пока не иссякнет ресурс — но мы не знаем, что это вообще такое и есть ли у него предел. Однако…

Воскресенский вдруг резко замолчал на полуслове и уставился в свои письмена, нахмурившись. Потом поднял глаза — и впервые за весь разговор я увидел в них не азарт, а тревогу.